— Стараюсь, — сажусь я рядом с ней. Она хмурит брови и снова смотрит в пространство. Прежде чем я придумываю саркастичное замечание, чтобы вытащить ее из этого угрюмого настроения, она поворачивается ко мне и выпаливает:
— Почему Рен так странно себя ведет, когда видит Джека?
— Хороший вопрос. Не могу сказать точно, поскольку недавно половина моего мозга вытекла на пол моего коридора, но я практически уверена, это из-за того, что он сделал нечто плохое. По крайней мере, так говорит Рен и мои туманные воспоминания.
— Джек сделал что-то плохое? Но… но что?
— Не знаю, — пялюсь я на траву. — Правда не знаю, и это убивает меня каждый день, но я каким-то образом умудряюсь воскресать и бродить вокруг, притворяясь живой.
— Я помню, что они были друзьями, — говорит Кайла. — Я перевелась сюда в четвертом классе. Они были друзьями. Рен, Джек, Эйвери и та девочка, София, были друзьями. Они действительно крепко дружили. Словно круг, в который никто не может пробраться. Я им завидовала. У меня не было хороших друзей — только люди, которым нравились закуски в моем доме и моя косметичка.
Звучит одиноко, но этого вслух я не произношу.
— Почему ты снизошла до Рена? Ты же говорила, что он ботаник.
— Н-ну да, — краснеет Кайла. — Он король ботаников. Но… я не знаю! Просто он становится таким… таким чудным, когда видит Джека. Это странно.
— Я знаю только, что что-то произошло в средней школе. Эйвери сделала что-то, чтобы причинить боль Софии, а Джек остановил это. И Рен был там с камерой, потому что Эйвери заставила его это снимать.
Глаза Кайлы расширяются.
— Как думаешь, есть ли пленка с этой записью? Если Рен снимал это…
— Сомневаюсь, что он стал бы ее хранить. Он так виноват, что, вероятно, уничтожил ее. Можешь спросить его об этом. Но эта тема его действительно напрягает. И он типа всегда как на иголках. Никогда не расслабляется. Наверное, это не лучшая тема для разговора.
— Да, — произносит она тихо.
— Откуда вдруг такой интерес, Коперник? Он… он тебе нравится или типа того?
Лицо Кайлы охватывает ярко-красный румянец, и она моментально вскакивает.
— Ч-что? Нет! Не будь глупой! Он не в моем вкусе!
Я смеюсь и следую за ней, когда она шагает по замерзшей траве.
— Ты плохая лгунья, — говорю я.
— Ты плохой… плохой… накладыватель-карандаша-на-глаза! — резко произносит она. Я сдерживаю смех и терплю неудачу.
— Слушай, я тоже любопытная. И некоторое время я уже просто сгораю от любопытства. В больнице Рен говорил мне что-то об озере Галонага. У Эйвери…
— …там семейный коттедж, — заканчивает Кайла. — Да. Последние четыре года я каждое лето бывала там. Он красивый и огромный, а озеро, словно в пяти шагах от двери, и шелковый гамак, и канделябр, который, я думаю, принадлежал Майклу Джексону…
— К черту канделябр Майкла Джексона, мы должны туда съездить. Может не в сам дом. Потому что это будет незаконное проникновение. Поэтому вместо этого мы собираемся слегка повторгаться на территорию вокруг ее дома. Как думаешь, ты сможешь вспомнить дорогу к ее коттеджу?
— Весенне-летняя коллекция «Шанель» 1991 года находит новое определение постмодернистскому феминизму в мире моды?
Пауза.
— Переведи? — произношу я.
Кайла вскидывает руки.
— Это означает да!
— Потрясающе. Суббота, десять утра, у меня. Я веду — ты обеспечиваешь непередаваемую атмосферу и напитки «Гаторейд».
— Суббота? Я иду с мамой в парикмахерскую. Почему не пятница?
— Суд, — бормочу я. Глаза Кайлы расширяются.
— Ох. Точно. Совсем забыла.
— А я нет, — монотонно говорю я.
— Ты… ты хочешь, чтобы я пришла? Я могла бы… я не знаю. Обеспечить моральную поддержку? И «Гаторейд»?
— Да, — хихикаю я. — Мне это нравится. Очень.
Кайла хватает меня под руку и улыбается. Мы идем в приятной тишине между нами, тишине, которая устанавливается между двумя людьми, которые рассказали друг другу все, что сгорали от нетерпения сказать, и только холодный пепел опускается на землю. Тишина спокойная и приятная, она помогает успокоить мои первый-день-возвращения нервы, словно успокоительный бальзам.
А затем Кайла осторожно начинает читать мне лекцию о тонкостях весенне-летней коллекции «Шанель» 1991 года и почему я должна проявить интерес к броским пальто с широкими плечами.
И каким-то образом это еще больше утешает.
Мир меняется, и я вместе с ним.
Но некоторые вещи остаются неизменными.
Когда я возвращаюсь из школы, мамы еще нет дома, поэтому, как только я вхожу, сразу же снимаю штаны и выдыхаю с облегчением. Исчадие ада смотрит на меня своими большими, желтыми глазами.
— Не смотри на меня так. Я знаю, где ты гадишь. И спишь. Иногда это одно и то же место.
Он крадется наверх, чтобы наблевать в мою корзину с грязной одеждой или сделать что-то еще столь же элегантное. Я швыряю ему вдогонку свои джинсы, и они с глухим стуком приземляются на перила, а затем я плюхаюсь на диван и смотрю на конверт, который дал мне Эванс. Красно-белая эмблема Стэнфорда смотрит на меня. От него попахивает надменностью, хотя я до сих пор его не открыла. Я могу почувствовать дрянной запах притворства, который просачивается сквозь трещины в конверте.
