Я тяжело дышу, а кровь просто кипит в моих жилах. Я готова ударить, драться, пинаться, кусаться и кричать. Но я не могу сделать это здесь. Мама рассчитывает на меня, на этот судебный процесс, чтобы получить немного душевного спокойствия. Я проталкиваюсь через ряды и вылетаю за дверь. Мраморные залы суда слишком чистые. Они издеваются надо мной, такие все незапятнанные и блестящие, в то время как мои внутренности грязные и переполненные отвердевшей ненавистью.
— Эй!
Я игнорирую голос и шагаю по коридору.
— Эй!
— АХХХ! — пинаю я ногой скамейку. — Жалкий говнюк! Хренова лгущая лицо-как-обезьянья-задница сволочь…
— Айсис…
— Если я когда-нибудь буду в пяти футах от него, то прольется много крови. И не фальшивой, как его выступление.
— Айсис, послушай…
— Уверена, делают вилы, которые могут поместиться внутрь человеческого рта. И дальше в горло, все глубже и глубже.
— Айсис!
Кто-то хватает меня за руку. Я резко разворачиваюсь и отдергиваю ее. Там стоит слегка запыхавшийся Джек.
— Послушай, ты должна успокоиться.
— Успокоиться! — смеюсь я. — Я совершенно спокойна!
— Что ты делаешь со своими руками?
— Практикуюсь, — выкручиваю я пальцы.
— Для чего?
— Для того чтобы засуну руки внутрь его кишков.
— Он не выйдет сухим из воды. Даже дебил-новичок из юридической школы может это заметить. Поэтому не заводись так. Это никому не поможет, это не поможет
— Ох, теперь ты хочешь мне помочь? Странно, потому что в прошлый раз, когда мы разговаривали, ты заявил, что собираешься превратить мою жизнь в ад.
— Правда? Я превратил твою жизнь в ад?
Его голос понижается, становясь низким, глубоким и надтреснутым. Резкое изменение поражает меня.
— Нет, — вдыхаю я. — Ты просто сделал ее немного сложнее.
— Твоя мама нуждается в тебе, — настаивает он.
— Я не могу… не могу вернуться туда. Не сейчас. Если я снова увижу это лицо неандертальца, я…
Джек выгибает бровь.
— Слово, состоящее более чем из четырех букв. Я впечатлен.
— И должен быть! Я целый год в средней школе изучала их. И их волосатые промежности, но в основном их.
— Если ты снова заедешь мне кулаком, это поможет успокоить твою ярость?
— Может быть, — насмехаюсь я. — Ух, наверное, нет. Я ему хочу причинить боль, а не тебе.
Джек смотрит в окно на улицу перед зданием суда, на детскую площадку через дорогу.
— Есть две вещи, которые тебя успокаивают: применение силы и сахар. Мороженое, — показывает он на тележку с мороженым на тротуаре. — Пойдем. Я угощаю.
— Оооо, нет. Я знаю, как это работает. Сначала мороженое, потом свадьба.
— Свадьба, значит? Расскажи мне, — хладнокровно говорит он, когда в итоге мы все равно идем к тележке, — кто этот счастливый морской слизняк?
— Почему морской слизняк? Почему, например, не морской дракон?
— Потому что у морского слизняка нет глаз. Или носа. Или какого-либо видимого интеллекта, помимо поглощения еды и дефекации. Из вас бы вышла идеальная пара.
Я фыркаю. Солнце и ясное, голубое небо — вот какую погоду этим утром нам показал февраль. Я выбираю клубничный рожок, а Джек берет мятный с шоколадной крошкой. Здесь есть скамейка, но я сажусь на траву под деревом. Джек присаживается рядом со мной.
— Ты не должен, — говорю я.
— Здесь тенек, — утверждает он.
— Некоторым задницам лучше быть в милях друг от друга.
— Нет.
После этого проясняющего ответа, мы наслаждаемся мороженым в относительном спокойствии, разделяемым только между двумя людьми, которые являются абсолютными противоположностями. Джек выглядит нелепо в солнечном свете. Нелепый и красивый, эм, ну, и достойный рвоты, конечно.
— Ты можешь вернуться в «Аберкромби»?
— Что? — смотрит на меня Джек.
— Ну, знаешь. Заползти обратно в журнал, из которого вышел. Тогда я смогу спрятать его под кроватью между двумя номерами «National Geographic» по утилизации слоновых отходов и больше никогда не читать его снова.
— Ты сумасшедшая.
— Знаешь, люди болтают о том, что надо быть прекрасной внутри и все такое, — начинаю я.
— И?
— Просто я поняла, что люди не обладают рентгеновским зрением, — трепетно шепчу я. — Они
Он устало потирает лоб.
— Мой знак зодиака — рак, — продолжаю я. — Джек облизывает свое мороженое. — Однажды, когда мне было семь, я так сильно плакала, что вновь восполнила влагу изюму.
Мой лепет не отпугивает его, как остальные девяносто девять процентов населения с болтающимися частями между ног. Он просто фыркает.
— Можешь наизусть произнести алфавит задом наперед? — спрашиваю я.
— Да.
— Быстро?
— ЯЮЭЬЫЪЩШЧЦХФУТСРПОНМЛ…
— Сможешь сделать сахарные пончики с корицей?
— Я могу сделать булочки с корицей.
— Умеешь прыгать на скакалке?
— Да.
— Миллион раз, сможешь?
— Если ты дашь мне кибернетические колени, есть небольшая вероятность.
Я всматриваюсь в его лицо.
— У тебя не ярко-зеленые глаза.
— Нет.
— И ты не левша.
— Нет.
— И ты, вероятно, не умеешь играть на окарине.
— К сожалению, нет.
Я откидываюсь назад и элегантно запихиваю мороженое в свое ротовое отверстие.
— Хорошо.
— Все это было ужасно конкретно, — произносит он. Джек доедает свое мороженое и укладывается на траву, положив руки за голову.
