Теперь он мог видеть лишь девочку четырьмя годами старше себя, пытавшуюся не плакать, когда ей сказали, что мама с папой погибли в автокатастрофе. Оба умерли. Это воспоминание давило на него все время, пока он слушал Фолкнера, как бы сильно он "и пытался загнать его в глухие уголки сознания. Теперь оно осталось единственной памятью о Бет, и это особенно ужасало.
Лок отхлебнул из кружки. Кофе уже совсем остыл, и это взбесило его. Он швырнул кружку на лужайку через каменную балюстраду. Встревоженная белка стрелой метнулась в кусты. Серая полоска жидкости выгнулась в воздухе, словно хвост кометы.
Теперь, когда у него в руках ничего не осталось, руки его затряслись. Лок смотрел на них, изнывая от желания совершить насилие, отомстить...
О Боже... Яркая, красно-золотисто-зеленая осень насмехалась над ним, ясное утро было безмятежным и безразличным. Он слышал карканье ворон, чириканье других птиц. О Боже...
Дмитрий глядел через грязное ветровое стекло на полосы летящего снега, отделявшие их от ветхого многоквартирного здания.
В салоне было жарко от охватившего их напряжения. Воронцов различал белые, почти бесформенные силуэты других автомобилей. Два фургона с бойцами ОМОН были припаркованы за квартал отсюда, в неприметном месте, а сами омоновцы уже заняли позиции в дверных проемах, прислонившись к косякам – высокие, в комбинезонах и черных шлемах, обтягивавших лица.
Он поднял портативную рацию к щеке и проревел:
– Пошли!
Пахнуло ледяным воздухом, когда Дмитрий распахнул дверцу.
– Пошли!
Ветер. Вкус снега. Скользкая поверхность под ногами. Он видел, как первые омоновцы вошли в здание. Занесенные снегом ступени, грязная стеклянная дверь с радиально расходящимися от центра трещинами. Он представлял себе запущенный коридор с разрисованными стенами, с полом, выложенным серым линолеумом. Возможно, лифты не работают, но ОМОН специально тренируют для таких ситуаций. Нужная им квартира находилась на пятом этаже. Лишь несколько окон было освещено, еще меньше занавешено. Из-за крайнего убожества дома в нем обитали лишь семьи иммигрантов да самых малооплачиваемых газовщиков.
Темные тени падали на ступени лестницы из-за раскрытых дверей. В окнах нужной квартиры горел свет: наверху ни о чем не подозревали.
Дмитрий поддержал Воронцова, поскользнувшегося перед входом. Он видел других людей, в парках и комбинезонах. В их руках тускло поблескивали пистолеты. Вокруг царила атмосфера коллективного возбуждения, разделенной опасности, готовности к бою.
Они бесшумно поднялись по ступеням и проникли в дом. Одна фигура в черном комбинезоне ждала у лифта, другие стояли в готовности у лестничного пролета. Какая-то старуха, прислонившаяся к исцарапанной стене, часто моргала, непонимающе глядя на происходящее. Осведомительница? Воронцов так не думал. Просто испуганная старая женщина.
– Лифт?
Офицер ОМОНа покачал головой.
– На лестницу! – скомандовал Воронцов, повернувшись к Дмитрию.
Они бросились вслед за омоновцами и двумя оперативниками. Руки, сапоги, пистолеты... Воронцов понимал, что не сможет предотвратить стрельбы, фатальных случайностей, но, по крайней мере, Хусейна нужно взять живым. Он снова и снова подчеркивал это на летучке перед операцией, но все кивки и согласные гримасы сменились теперь бешеным восторгом предчувствия успеха.
Второй этаж. Дмитрий дышал, как огромный пес, цепляясь за расшатанные перила за спиной Воронцова. Какофония, доносившаяся из рации, не прекращалась ни на мгновение. Два омоновца уже достигли пятого этажа – «мы на лестничной площадке, здесь чисто». Их дыхание доносилось из микрофона короткими яростными толчками. Воронцов услышал щелканье снимаемых предохранителей. Третий этаж; испуганный ребенок в одной рубашонке, не прикрывавшей его крохотный пенис, мочился в коридоре – возможно, напротив собственной двери. Его глаза казались темными дырами на бледном лице.
Четвертый этаж. Оперативник, поднимавшийся перед ними, громко выругался, поскользнувшись на гниющих отбросах, вывалившихся из мусорного ведра.
– Прекратить шум! – шикнул Воронцов. Их сапоги, мокрые от тающего снега, шуршали, словно змеи, объятые паническим ужасом. «По-прежнему никого нет!» Треск рации. Детский плач. Возмущенный мужской голос, звук пощечины. Стук захлопнутой двери.
– Что там у вас?
– Кто-то в коридоре. Старик...
– Уберите его оттуда, только тихо!
Пятый этаж. Воронцов догнал двух оперативников, которые поднимались, по лестнице перед ним. Его глазам предстали потеки ржавчины по стенам, мусор, собачье дерьмо на потрескавшемся линолеумном полу. Двое омоновцев в комбинезонах гнали перед собой по коридору чахлого старика в пижаме, иранца или пакистанца. Широко распахнутые, объятые ужасом глаза мимолетно скользнули по Воронцову над рукой в перчатке, зажимавшей старику рот.
Снизу подоспели остальные – трое в комбинезонах и двое оперативников в гражданском.
– Он вышел не из той квартиры, которая нам нужна, инспектор. Та квартира дальше по коридору.
