– Алексей? Ничего, выздоравливаю помаленьку. В любом случае завтра выйду на работу. Здесь слишком уж тихо, – он немного помолчал и спросил: – Тебе что-нибудь нужно?
– Паньшин.
– Я слушаю, – голос в трубке заметно оживился.
– Он состоит в дружеских отношениях с доктором Дэвидом Шнейдером из наркологического отделения... нет, подожди! Этим ты займешься завтра. Когда я разговаривал со Шнейдером, он признал, что на улицы,
– Значит, тот ублюдок, который взорвался, все-таки доставил товар!
– Ты можешь взять своего информатора за яйца и проверить это?
– Постараюсь. Это будет не слишком трудно. Но, черт возьми, куда мог уйти товар?
– Ты проверял грузовую декларацию того рейса. Что еще в тот день хранилось на складах аэропорта?
– Алексей, тебе нужен человек-компьютер, а не я!
– Достань свою записную книжку и освежи память.
Ожидая, пока Дмитрий вернется к телефону, Воронцов наблюдал за игрой неоновых огней на лицах и одежде прохожих. Создавалось впечатление, будто все они страдают неизлечимой болезнью.
– Грузовые ангары, как обычно, были забиты под завязку. В основном оборудование для скважин и газопроводов, доставляемое по дорогам или на транспортных вертолетах. Части механизмов, трубы, насосы, всякая ерунда. Из продуктов – мясо и овощи для столовых. Помню, там воняло капустой. Ну и водка, разумеется. Один ящик
– Не удивлюсь. Что еще?
– Все излишества городского рациона в плотной упаковке. А что тебе нужно?
– Медикаменты.
– Разумеется, там были лекарства. Ты думаешь, больница имеет к этому отношение? Шнейдер?
– Не знаю. Но, думаю, стоит выяснить.
– Я этим займусь. Пошлю кого-нибудь в аэропорт, проверю ассортимент товаров и дату их отправки. Можешь не беспокоиться.
– Хорошо. Спокойной ночи.
Воронцов положил телефон на сиденье рядом с собой и скрестил руки на груди, пытаясь согреться в ожидании прибытия Любина. Стоило – да, определенно стоило – попристальнее присмотреться к доктору Шнейдеру.
* * *
У нее болела голова, но даже пульсирующая боль казалась далекой и приглушенной. Холод ремнем стягивал ее виски. Руки, заведенные за спину, были связаны веревкой или проводом. Она не чувствовала своих пальцев.
Марфа боролась со своими медлительными, притупившимися ощущениями, пытаясь пошевелиться или хотя бы
Когда полусознание вернулось к ней, она не имела представления, сколько прошло времени. Ее рвало. Она вытягивала шею, как черепаха, с каждым новым спазмом. Что-то подрагивало внизу, в изолированном и тусклом световом тоннеле, к границам которого свелось ее существование. Ее тело, казалось, подверглось общему наркозу. Слабый огонек мелькнул, как отдаленная звезда, затем угас...
Она снова пришла в себя под свист ветра и шелест падающего снега. Потом она поняла, что не может двигать руками и что она обнажена до пояса. Сверху на мгновение проглянул тусклый оранжевый свет, и зрение отчасти вернулось к ней. Ее грудь и живот казались белыми и мертвыми, словно она лежала на столе в морге. Пустой желудок снова содрогнулся.
Гофрированная жесть гремела под порывами ветра. Марфа больше не дрожала. Хотя она могла видеть, кроме этого у нее не осталось никаких ощущений – лишь необычайно медленное и затрудненное осознание того, что ее окружало.
Отбросы. Она была погружена в гниющие отбросы. Она чувствовала их запах повсюду вокруг себя. Она... воняла. Тусклый свет снова вернулся в игольное ушко над ее головой. Ее бросили замерзать.
...Мусорный контейнер. Большой мусорный ящик. Она замерзала на дне огромного контейнера, наполовину погребенная под отбросами, со связанными руками... Усилие, потребовавшееся для этого осознания, истощило ее силы. Она разомкнула потрескавшиеся губы, собираясь закричать, но либо не смогла издать ни звука, либо снова потеряла сознание.
* * *
Воронцов лежал в темноте, глядя на отсветы автомобильных фар, ползущие по потолку его комнаты под шум редких автомобилей. В спальне было холодно, сигаретный дымок казался едким и резким, как дым костра. Кончик сигареты то вспыхивал, то тускнел.
«Как моя совесть», – мрачно подумал он, взглянув на окурок, прежде чем потушить его в стеклянной пепельнице на ночном столике.
