— И если тебе неприятно говорить мне об этом, — продолжил он, совсем не возражая против этого странного проявления нежности, — я никогда не спрошу. Я буду стараться всю жизнь заботиться о тебе и защищать.
— Почему, Джилс? Почему я?
— Кэтрин, именно о тебе я мечтал всю жизнь. Когда я впервые тебя увидел, мне показалось, что я тебя узнал, и прямо там и тогда захотел, чтобы ты стала моей.
— О, Джилс… — В ее охрипшем голосе сочувствие смешалось с раскаянием. Жалость была близка к любви, но для такого человека этого было недостаточно.
Словно прочитав ее мысли, он поднял голову и посмотрел на нее ясными голубыми глазами.
— Я не прошу любить меня, — произнес он, — просто позволь мне любить тебя.
Это было чересчур. Его признание словно обнажало душу. То, что он стремился пойти на это ради нее же, было слишком тяжким грузом.
Она мягко высвободилась, и ее глаза оказались на уровне темно-синего блестящего капюшона его плаща.
— Я никогда не забуду то, что ты сейчас сказал, — ответила она ему самым мягким тоном, каким только могла. — В эту минуту я признательна больше, чем могу выразить. Но впереди у нас много времени, придется долго ждать, прежде чем мы сможем связать себя клятвами. Я обещаю: если ты и дальше будешь терпелив со мной, я всем сердцем постараюсь стать той, кого ты заслуживаешь.
Джилс склонил голову в знак согласия. Если он и был разочарован, то не показал этого. Отойдя в сторону, он отбросил плащ за плечи, затем вытащил из внутреннего кармана несколько небольших ярко упакованных коробочек.
— Уже почти наступил 1811 год. Открывай свои подарки, а я уйду, оставив тебя отдыхать. Возможно, в новом году ты найдешь ответ, который обрадует нас обоих.
Она подарила ему белый шелковый шарф, который сама украсила вышивкой и отделала бахромой. Первым его подарком был маленький театральный веер из цветного сатина с перламутровой рукояткой. Вторым — тонкая книга в красном сафьяне, «Илиада», переведенная М. Рошфором. Третьей была черная коробка, перевязанная перламутровой лентой.
— Ты слишком много всего мне надарил, — с укором сказала Кэтрин, открывая крышку.
Она заглянула внутрь, и ее пальцы вдруг онемели. Маленькая коробка выпала из рук, и по ковру рассыпались блестящие шпильки — золотые шпильки для волос посреди шерстяной гирлянды розовых роз и пурпурных лилий, мягко сияя напоминанием.
— Нет! — крикнула Кэтрин, отрицая черную волну боли, проступающую сквозь ее старательно выстроенную защиту. — Нет…
Подобрав юбки, она ускользнула от протянутой руки Джилса и выбежала из комнаты. У лестницы она обернулась и сквозь слезы посмотрела на него, стоявшего позади в дверном проеме.
— Прости меня, — сказала она, — но я все-таки не могу выйти за тебя замуж. Это не твоя вина. А только моя.
Было уже позднее утро, когда Деде вошла в спальню и разбудила Кэтрин. Негритянка сильно постарела за месяцы отсутствия своей подопечной. Ее волосы еще больше поседели, руки заметно дрожали, и в ней появилась робость, которая раздражала Кэтрин и в то же время вызывала жалость.
— Почему вы все еще здесь, мадам Кэтрин?
Кэтрин повернула голову на подушке, наблюдая за озабоченным морщинистым лицом.
— А я не должна здесь быть?
— Ваша
Последовала пауза.
— Правда? — с трудом выдавливая из себя слова, спросила Кэтрин.
Деде кивнула.
— Она расстроилась, что вы попадете в беду, и переживала, что не может остановить вас.
— Понятно. Значит, я должна ее разуверить.
— Это было бы прекрасно,
Кэтрин улыбнулась.
— Я не пожелала тебе счастливого Нового года, Деде. Твой подарок на туалетном столике.
— Спасибо,
— Хорошо. Спасибо, — не очень убедительно ответила Кэтрин.
Она нашла свою мать, увлеченно просматривающую в кровати письма, приглашения, визитные карточки, завернутые в фольгу свечи, леденцы, драже и новогодние подарки. Все взлетело в воздух, как только мадам Мэйфилд увидела на пороге свою дочь и выкрикнула ее имя.
Войдя в комнату, Кэтрин присела на корточки и принялась собирать листы бумаги и свечи, протягивая их матери.
— Значит, как и сказала Деде, ты думала, что я уехала. Почему ты была в этом уверена?
— Ты меня так напугала, дитя. Но я тебе передать не могу, какое это облегчение, — впрочем, не обращай внимания. Почему я была уверена? Наверное потому, что Рафаэль Наварро самый убедительный из всех мужчин, а ты, признаёшь это или нет, восприимчива к его формам убеждения.
— Ты знала, что он был здесь и ожидал меня?
— О, да. Он пришел до того, как я вышла из дома, и у нас состоялась интересная беседа. Ты же знаешь, я пообещала месье Мариньи партию в вист… Честное слово, я собиралась тебя предупредить, но тебя нигде не было, а этот человек — все еще твой муж. Я… надеюсь, ничего не случилось?
— Это зависит от твоих взглядов, мама. Раф нашел меня в объятиях Джилса.
—
Губы Кэтрин изогнулись в улыбке.
— С ним все хорошо, части тела на месте.
