На следующий день я начала первую часть обследования, посвященную психоневрологическим параметрам, довольно рутинную. Простые тесты на память и наблюдательность. Кубики, укладываемые в определенном порядке, распознавание странных рисунков, одним глазом, другим глазом. Как я и обещала, им понравилось. Вечером, когда я обрабатывала данные на своем компьютере, зашел Виктор и сказал:
– Я лишь хочу напомнить, что ты подписала обязательство соблюдать конфиденциальность. Только наши носители информации. Собственные использовать запрещается.
Это привело меня в раздражение. Показалось невежливым.
Когда потом я курила на террасе свой ежедневный косяк, обеспокоенное лицо Виктора снова замаячило на пороге.
– Это легально, по рецепту, – объяснила я.
Я подала ему папиросу, он затянулся, глубоко и умело. Задержал дым во рту, прищурился, словно готовясь к новому ощущению резкости, картинке с волшебно размытыми контурами.
– Вы выбрали меня только потому, что мне осталось уже недолго? В этом причина? Лучшая гарантия сохранения тайны, верно? Молчание – это могила.
Виктор выпустил немного дыма, остальной проглотил. Сначала упорно смотрел в пол, словно я уличила его во лжи, едва он успел сообразить, что соврать. Потом сменил тему. Сказал, что предсказание будущего человека на основании какого-то теста, по его мнению, оскорбляет здравый рассудок. Но будучи лояльным сотрудником Института и представителем заказчика исследования, он не станет выражать свои сомнения.
– Скажи мне, что это за исследования? – спросила я.
– Даже если бы я знал, не смог бы тебе сказать. Просто смирись с этим. Делай свое дело и дыши свежим швейцарским воздухом. Это пойдет тебе на пользу.
Мне показалось, что таким образом Виктор подтвердил, что знает о моей болезни. Больше он ничего не говорил, только сосредоточенно курил косяк.
– Как пройти отсюда в монастырь? – спросила я, помолчав.
Не сказав ни слова, он вытащил блокнот и нарисовал мне короткий путь.
В самом деле, путь вниз, к монастырю, был совсем коротким, всего двадцать минут быстрым шагом, зигзагами, между пастбищами. Нужно было пройти через несколько ворот для скота и пару раз протиснуться мимо электрических оград. Я еще задержалась, здороваясь с лошадьми: ошеломленные весенним солнцем, они неподвижно стояли в тающем снегу, словно созерцая сей климатический парадокс и делая своими большими медлительными мозгами какие-то выводы.
Сестра Анна встретила меня в белом фартуке – они со Свати занимались уборкой. На скамейках в коридоре стояли коробки с документами. Сестры стирали с них пыль и укладывали на тележку, чтобы увезти в подвал. Настоятельница с облегчением бросила это занятие и покатала меня на новеньком лифте. Мы несколько раз проехали туда-сюда, преодолевая один этаж, из жилой части монастыря в часовню. Две освещенные кнопки – вверх и вниз – напоминали, что, в сущности, у нас не такие большие возможности для выбора, как кажется, и что сознание этого должно принести нам облегчение.
Потом сестра Анна провела меня к клаузуре и, взмахнув руками, показала, где стояла решетка, некогда обозначавшая границу миров.
– Мы сидели здесь, а там стояли те, кто нас навещал. Священник тоже исповедовал нас сквозь эту решетку, и с гостями мы разговаривали через нее, представляешь? Еще в шестидесятые годы так было. Мы чувствовали себя зверями в господнем зоопарке. Каждый год фотограф делал снимок, тоже через решетку.
Она показала мне висящие вплотную друг к другу, оправленные в тонкие рамки фотографии, на каждой из которых позировала группа женщин в рясах. Одни сидели, другие стояли сзади. В центре мать настоятельница, которая каким-то чудом всегда выглядела немного крупнее, немного солиднее. Переплетения решетки делили на части некоторые тела, хотя фотограф явно старался сделать так, чтобы прутья не пересекали лицо. Чем глубже я, шагая по коридору, погружалась в прошлое, тем больше на фотографиях было монашек и тем внушительнее смотрелись рясы и покрывала. Они захватывали пространство таким образом, что женские лица казались зернышками риса, рассыпанными на темно-синей скатерти. Я разглядывала уже не существующие лица и завидовала каждой из этих женщин, пережившей в своей жизни один особый день – день, когда с ней заговорил господь, сказав, что желает, чтобы она служила только ему. Я никогда не была религиозна и ни разу даже в малой степени не ощутила метафизического присутствия всевышнего.
