Но одновременно с эшелонами освобожденных по тем же дорогам, в таких же вагонах, в таком же пешем строю двигались и пленные - кортезы и родеры, ламары и патины. Этих не встречали криками радости, всюду, где они появлялись, устанавливалось ненавидящее безмолвие. На них только смотрели - и если бы гневными взглядами убивали, половина не добрела бы до конечной цели своего пути - заблаговременно выстроенных лагерей в далеком тылу. До самого прихода в те лагеря эшелоны находились в бесконтрольном распоряжении Бара, а на месте их принимала новая охрана - министерства Милосердия. Я долго не понимал, почему Гамов так распорядился, ведь охрана врагов, даже захваченных в плен, отнюдь не милосердная операция. Но смысл в таком повелении Гамова имелся, позже я это понял - и не я один.
В мой кабинет вошел Павел Прищепа.
- Есть важные новости, Павел? - полюбопытствовал я.
Он ответил с холодностью, еще не случавшейся между нами.
- Когда выполнишь свое обещание? Ты знаешь, о чем я говорю.
- Знаю! Я обещал встретиться с Еленой, когда на фронте полегчает.
- Она в твоей приемной. Что ты ей скажешь?
- Что я могу сказать? Пусть входит.
Павел ушел, и появилась Елена. Я пошел навстречу. Вид ее поразил меня. Вероятно, и мой вид показался ей неожиданным. Мы одновременно сказали одно и то же:
- Ты очень переменилась, Елена, - сказал я.
- Ты очень переменился, Андрей, - сказала она.
Я засмеялся, так было удивительно, что мы одинаково увидели изменения друг в друге и сказали о них одинаковыми словами. Она сделала порывистое движение, я испугался, что она бросится мне на шею, и поспешно показал на кресло. Она села. Я сел напротив.
- Я думала, наша встреча будет иной, - сказала она с болью.
Я знал, что она начнет не с поздравлений, что я не казнен, а жив и здоров, а с жалобы на холодность, и подготовил ответ.
- Встреча соответствует расставанию, - я даже улыбнулся.
Она всматривалась в меня большими глазами. Она как бы не верила, что это я.
- Так и будем молчать, Елена? - сказал я мягко.
Она встрепенулась и притушила распахнутые глаза.
- Андрей, ты уже много дней на свободе… то есть на прежней работе, а мне хоть бы слово, хоть бы намек! Павел сказал, что ты запретил говорить мне, что воротился в Адан. Даже что ты жив, что сцена твоей казни была выдумкой - даже это запретил сказать!
- Никто до поры не должен был знать, что казни не было.
- Никто - да! Но я, я!
- И ты, Елена! Я не мог сделать для тебя исключения.
- Для Павла сделал! Для Бара, для Штупы, для какого-то Исиро! Только не для меня.
- Они - мои сотрудники. Я не мог оставаться для них бестелесной тенью.
- Для меня, значит, мог оставаться тенью? Больше, чем тенью! Страшным воспоминанием об изменнике, казненном за преступления! Почему такая безжалостность? Со своей женой ты обошелся суровей, чем с сослуживцами!
- Бывшей женой, Елена, - сказал я.
У нее перехватило дух. Она страшно побледнела. «Держи себя в руках!» - мысленно приказал я себе.
- Ты сказал: «бывшей женой», Андрей?
- Я сказал - бывшей женой, Елена.
Она прижала руки к лицу, на висках пульсировали жилки.
- Прости, я не поняла. Разве мы уже не супруги?
- Мы были ими до моей казни…
- Но ведь не было казни! Ты ведь не умер, Андрей!
- В каком-то смысле все-таки умер.
- В каком-то смысле? В каком же? Больше не любишь меня? Почему ты опускаешь лицо? Ты не любишь меня? Говори всю правду!
Я не мог сказать ей всю правду. Я любил ее - так же крепко, как любил прежде, еще крепче. В далеком изгнании, в домике по соседству с двумя физиками, я часто вспоминал об Елене, но охладевшей памятью. Она ушла не от меня, но из меня, она была в постороннем мире, тот мир больше не соприкасался со мной. И, воротившись, я не пожелал ее видеть. Меня волновала удача военных действий, а не встреча с ней. Я морщился и поеживался, воображая, как она будет оправдываться в недоверии ко мне, как будет радоваться, что никакой казни не было, как будет ласкаться, какие строить надежды на будущую жизнь…
Но вот она не оправдывается в нанесенных мне оскорблениях, не уверяет в неизменности своей любви, только допытывается, люблю ли я ее. Какой удачный случай для последней фразы задуманного расставания. «Да, не люблю!», либо: «Нет, не люблю!» - и все завершено. Но именно эти два слова: «не люблю» - были единственными, какие я не мог произнести.
- Ты спрашиваешь о любви, - сказал я горько. - А кто бросил мне в лицо: «Ненавижу тебя! Боже, как я ненавижу тебя!..» Любить ненавидящего тебя! Не слишком ли многого ты требуешь от меня?
- Нет! - крикнула она. - Это ложь! Я не говорила, что ненавижу…
- Не говорила? Придется обратиться к Павлу. Наверно, он поставил в моей камере регистрирующие аппараты. Может, услышав свой голос, ты перестанешь отрицать, что этот голос говорил.
- И тогда буду отрицать! Тысячу раз услышу свой голос, тысячу раз услышу слова о ненависти к тебе, все равно буду отрицать, что говорила их. Не было этих слов, Андрей!
- Не было, хотя были? Повторяю: ты слишком многого требуешь от меня! Я все-таки еще в добром сознании. И в роду моем, ты это знаешь, не водились сумасшедшие.