Мы заходим с Юлей в Церковь двенадцати Апостолов. Церковь белая с деревянными дверями. В стене справа стоит серый ангел, сложивший руки с венком на животе. Слева какие-то могилки. Видимо при церкви. Расписной потолок. Я ищу икону Святого Пантелеймона. Прохожу через арку в другой зал: там стоят люди, много людей спиной ко мне. Я не вижу, на что они смотрят. Прохожу по направлению к ним.
— Покойник. Не к добру. – Юлька появляется за спиной.
— Где?
И тут замечаю гроб. Сухое лицо старичка в черном пиджаке, с крестом в руках. Руки крест на крест. Мне интересно на него посмотреть. Трупные пятна проступили на висках – синие чернила.
— Тема. Не ходи туда. Пойдем…
Юля тянет меня за рукав. Мы отходим в другой зал. В итоге я ставлю свечку иконе Божьей Матери. Молюсь так, как умею. Особый разговор с Богом. Особые отношения. Юля почему-то начинает плакать.
Когда мы выходим на крыльцо, я у нее спрашиваю:
— А разве так можно? Чтобы и посетители и труп?
— Ну, отпевает батюшка наверно. Это мы не вовремя.
Выходим во двор. Садимся на зеленые скамейки. Я смотрю на купола.
— Не к добру это Тема, не к добру... В церкви покойника встретить…
— Да брось ты Юль. Подумаешь. Все у тебя нормально будет. Знаешь, я хочу Димке пенал купить и карандаши, и альбом, и портфель. Позволишь?
— Конечно. — Она смотрит на меня. Она улыбается. И гладит меня по голове.
— Сегодня заеду в магазин. Знаешь, какой ему цвет нравится?
— Нет. Какой?
— Синий. Вообще все синего оттенка. Я заметил. Когда мы машинку покупали в киоске у дядь Федора – он синюю выбрал. И кот у него на картинке синий. Когда рисовал, то нарисовал синего кота. Куплю ему синий пенал. Как думаешь, ему понравится, если взять тряпочный пенал с замочком? Продаются такие, итальянские пеналы. Там два отделения: один для ручек, а другой для карандашей и ластика.
— А я не знала… Точно синий?
— Точно.
— Тем, ты удивительный человек. Замечаешь такие вещи, на которые никто бы никогда не обратил внимания. Как тебе это удается?
— Не знаю. Просто я такой. Кстати забыл... Точилку для карандашей тоже надо купить...
Она о чем задумывается. Потом смотрит мне прямо в глаза.
— Скажи, я плохая мать? Да? Я плохая мать? Вот прямо скажи мне! В глаза!
— Юль… Ты хорошая… ты хорошая мама...
— Нет, я знаю, что я плохая. Димка вот, он же все понимает. Понимаешь, все! Все, что происходит! Только не говорит. Он никогда не скажет…
— Юль, брось ты. Он просто ребенок. Просто маленький мальчик. И он знает, как ты его любишь...
Юля молчит и смотрит на голубей. Они ходят возле лавочки и клюют хлебные крошки. Опять звонят колокола. Покойника выносят из церкви ногами вперед. За оградой стоит автобус. Юля морщит лоб. Один из носильщиков спотыкается и поправляет гроб...
Но время летит. И все проходит. Абсолютно все. Самое смешное в том, что и это пройдет.
А потом был август. Жаркий август с комарами и лягушками на полях. Все холоднее к вечеру начинал дуть ветер. Листья кружились по земле и мокли в накрапывающем дожде. И собака выла по ночам. Юле дали двухнедельный отпуск на обследование. Мы ездили с ней в Москву. Врачи нашли раковую опухоль в матке. И белые стены палаты с дрожащим тусклым светом шарообразных ламп навалились как камни. Стало бессмысленно все.
В августе мы ходили с ней в парк. Она, я и Дима. Она шутила, она еще шутила. Мы покупали воздушные шары и мороженое. Дима любил есть клубничное, а она шоколадное. Потом мы катались на роликовых коньках по площадке, где слева две советских пушки. Дима тогда в первый раз встал на ролики. И разбил коленку. Опять слезы как в Плотицино, опять это жаркое дыхание мне в шею. Листик подорожника на его коленке прилепленный Юлиной слюной.
— Тема. Пообещай мне...
— Что?
— Что ты не оставишь Диму.
— Юля я не могу тебе этого обещать...
— Ты нас совсем не любишь.
— Это неправда.
Это неправда. Я люблю их. Но что я могу? Простые сухие слова. Ничего не пишется... (копайся, копайся невидимый Фрейд в моей душе) ничего не пишется...
— Тогда что тебе мешает просто сказать мне, что ты обещаешь?
— А как же Володя? Ты о нем помнишь? Он же не отказался от родительских прав.
— Просто пообещай.
— Хорошо.
Дима смотрит мне прямо в глаза. У него развязались шнурки на кроссовках, и я завязываю их. Его теплая ладошка на моей шее. Он смотрит на меня сверху вниз.
— Артем.
— Что Дим?
— А почему мама плачет?
— Потому что любит тебя.
— А что, когда любят, то плачут?
— Да.
Мой ласковый котенок, прости меня за все. За то, что сейчас на моем календаре 16 мая 2007 года, и что я за эти четыре года не написал тебе ни одной строчки. Юль, и ты меня тоже прости. За все.
Я уехал с Плотицино 23 августа 2004 года. Мы с Юлей проснулись в тот день очень рано. Сидели на кухне, и пили чай. Диму мы не стали будить. Я зашел в комнату и тихонько, чтобы не разбудить, поцеловал его в голову.
