«…Господин Хлестаков, безсмертное создание Гоголя, отнюдь не с потолка взят, а с подлиннаго происшествия списан и очень русской натуре сродни.Однако, как повествует «Русский Архив», дело было несколько иначе, чем в «Ревизоре»…
Господин Хлестаков, безсмертное создание Гоголя, отнюдь не с потолка взят, а с подлиннаго происшествия списан и очень русской натуре сродни.
Однако, как повествует «Русский Архив», дело было несколько иначе, чем в «Ревизоре».
При Николае Павловиче, городничим города Динабурга был отставной капитан мушкетерских полков Благодатный, человек басистый и с гражданами на язык весьма неумеренный. При Благодатном, не считая двух взрослых дочерей и супруги, имели постоянное пребывание племянницы женщины, свояченицы и прочий родственный женский пол.
По крепостному положению Динабурга, в городе располагался также артиллерийский гарнизон и артиллерийские дамы обильно увеличивали слабую, но прекрасную половину Динабурга. – С артиллерийскаго поручика, по фамилии Харчевский, история и началась.
Человек холостой – гитара, трубка, да бисерный кисет все достояние – стоял поручик Харчевский почти на самом форштаде.
В грустном сумраке майскаго вечера, сидел однажды поручик на скамье перед домом и, витая в эмпиреях, покуривал крепкий Жукова табак.
Вдруг запылила дорога и прямиками к нему, растерянно и поспешно, направилась молодая дама в дорожном люстриновом платье, с шалью и ридикюлем в руках.
– Вы, вы – подступила дама к поручику. – Ваша фамилия?
– Харчевский.
– Харчевский? О, как я рада… Дорогой родственник, меня зовут Ванда Харчевская, я приехала к вам из столицы.
– Честным словом вас уверяю, у меня в Петербурге никогда и никаких родственников не водилось.
– Нет, вы забыли, – водилось… Я Ванда… Со мной несчастье, я выехала на долгих, между Островом и Динабургом, ночью, меня ограбил извощик… Паспорт, вещи – все… помогите! Господи!
Ванда тут-же упала в обморок.
Через десять минут весь динабургский гарнизон, полицейское управление, жандармерия и даже пожарный обоз были поставлены на ноги. Безчувственную путешественницу на руках отнесли в дом городничаго.
Дамы артиллерийския и дамы просто прыскали Ванде в лицо недавно привезенным из-за границы о-де-колоном. Она пришла в себя.
Городничий, потирая жесточайший свой еж, осведомился по возможности мягко, октавой из желудка:
– Сударыня, какими судьбами вы здесь? Поручик Харчевский объявляет, что никогда вас не видел.
– Да, он прав. Он мне не родственник… Я круглая сирота, я…
Незнакомка обвела всех глазами. Собрание насторожилось.
– Я дочь высокаго вельможи.
– А-ах! – невольно вздохнули дамы.
А путешественница, сидя на том самом плотном диване, под круглым, засиженным мухами, зеркалом, где городничий, после обеда, любил задавить Храповицкаго, – разрыдалась, прикрыв руками лицо.
– Утешьтесь, сударыня – по медвежьи шаркнул ногой городничий. Во рту у него пересохло. – «Ого, подумал он. «Дочь важнаго вельможи. Этак, пожалуй, угодишь в столичные пристава, а то и повыше».
И видели все, как городничий сложил обритыя губы сладким сердечком и чмокнул госпоже Ванде ручку. Тоже проделали все городничевы свояченицы, а также и офицеры, особенно холостые. А городничий сказал:
– Вы попали к добрым людям, ваше превосходительство, ваше сиятельство, ваше высоче…
Городничий во время зажал рот ладонью и печально вытянув лицо, почтительно поклонился —
– Кто вы, откройтесь…
– Я все открою, я… меня увез гувернер-англичанин и бросил… Я дочь министра двора князя Шаховскаго.
Дамы вздрогнули, офицеры встали, шпоры зазвякали. Наступило молчание, но штабс-капитан Слинак, известный в гарнизоне острый язык и вряд ли не скрытый карбонарий, нарушил торжественность минуты своим зловредным кашлем —
– Кхе, кхе… Но насколько мне ведомо, министра двора из князей Шаховских в империи никогда не бывало.
Незнакомка при этих грубых словах вновь зарыдала, дамы замахали на своих Марсов руками:
– Подите скорее, бедняжка в конец смущена…
И уже дамское дело, о чем шушукались оне в спальне. А когда взволнованно вышли в зальце, сама супруга городничаго прошипела змеиным, прерывистым шопотом:
– Она бер, бере, берем… акушерку!
Как бы то ни было, но целомудреннейшим существом в Динабурге считалась тогда местная акушерка с неутешительной иностранной фамилией Монс, едва-ли не старая дева.
Монс с таинственным саквояжем в руках, поспешно юркнула в дверь. И также поспешно вылетела из спальни, разгневанная до красна, фуриозная. Монс кинулась к городничему, вцепясь в рукава его форменнаго мундира:
– Как вы смейте, меня, скромный девушка, издеваться… Ви знайте, кого я свидетельствовал. Это – мужчин, сами настоящий мужчин.
Поднялся визг, крик, все бросились в спальню, городничий звериным рыком взревел:
– Кого вздумал дурачить, каналия – распеку!
В кулаке городничаго повисли чернявыя пряди шиньона.
Тотчас-же все объяснилось.
Поручик Харчевский действительно был не при чем, а дочь министра двора, бедная путешественница Ванда – оказалась беглым писарем Васькой Сапожковым, тем самым, что умел наряжаться в женския одеяния и дурачить смазливою рожицей усатых фельдфебелей.
Васька Сапожков намеревался вернуться с побега, да не знал как и запутался.
