– Грех бананы выбрасывать. А не доедать – ещё больший грех, – вдруг раздался трубный голос, в котором Фома не сразу узнал голос Ужвалды. – Духи банановых деревьев рассердятся – и покарают тебя. Они протянут к тебе свои руки с того самого места, где эти бананы выросли, и достанут, где бы ты ни находился, схватят за шею, начнут трясти – и вытрясут из тебя твой мятежный дух!
– Верю, верю, – быстро проговорил Фома. – Ужвалда переигрывает.
– Ты откусил, ты и доедай!
– Вот зануда, – сказал Фома и в два хапка съел чудодейственный банан.
– Молодец, Фома! – Давно уже Фома не видел на лице Вики такой радости, а что было этому причиной, понять не мог. То, будто бы ей было просто приятно, что Фому переупрямили, – не могло быть правдой. Фома очень хорошо знал Вику, поэтому он решил, что просто это новое лекарство действует на него таким образом, и всё дело в нём, в Фоме.
И когда Вика летела домой счастливая, Фома лёг на свою кровать, накрылся одеялом и перестал противиться высокой температуре, ознобу, боли во всех суставах и мышцах – всем этим неприятностям, которые поняли это и набросились на него с яростью.
Прошла неделя с того момента, как Фома и Ужвалда проглотили лечебных вшей, девять дней с того, как Фоме сделали первый суперукол, – и вот анализы Фомы показали, что ему очень хорошо. А ещё Фома лежал в больнице уже ровно два месяца. Кривая результатов Кувалдиных анализов тоже падала вниз, в сторону улучшения, только очень медленно, а не резко, как у Фомы.
Снова пошли дожди, Вика приезжала как раз в самый ливень, закутанная по самый нос в клеёнчатый платок ядовитого цвета лимона, которого не бывает. Это было строго по последней моде – так объяснила она Фоме.
Ужвалда выиграл по мобильному телефону заочную партию с известным шахматистом города, которую организовали для него друзья Фомы, затем выиграл ещё одну. Фома говорил Ужвалде, что он уникум, что он первый великий негр-шахматист и что впереди у него большое будущее. Но Ужвалда лишь вздыхал и не отвечал на это ничего, пугая Фому.
Анита Владимировна смотрела на Фому с величайшей укоризной, и он ничем не мог помочь бедной женщине-врачу. Впереди её ждал по крайней мере отпуск – и во многом это повлияло, должно быть, на то, что когда снова стало тепло, и в послеобеденной тишине Кувалда и Фома лежали себе по койкам и слушали, как где-то на улице шваркает метла, в боксе вдруг появилась Анита Владимировна Таптапова и сообщила, что завтра после анализов Фома может выписываться.
В эту ночь Фома и Ужвалда привязали Сергуню к стулу и намазали зубной пастой. К утру отвязали и помыли. Сергуня хотел обидеться, но не мог. Фома подарил ему свои диски, подарил недовязанную мочалку, потом передумал, отобрал и довязал, уменьшив, правда, наполовину её лохматость.
И утром под окном бокса уже стояла Вика. Лысенькая – с волосами в сантиметр длиной и в платье цвета маковой росинки. Она улыбалась до настоящего сияния, говорила, что подождёт.
Ужвалда скалил зубы из-за шторы. Он недолго прощался с Фомой. Всё было уже решено, и Ужвалда уверил, что не будет противиться желанию Фомы принять участие в устройстве его судьбы.
Лидия Кузьминична горячо прощалась, утёрла даже горькую слезу. Они обменялись с Фомой подарочными мочалками. Даже Аните Владимировне, которая так напрасно долго держала его в больнице и не применяла своего столь эффективного лекарства раньше, Фома подарил мочалку. Палёновой он посоветовал заняться медитацией, сказал, что она наиболее склонна именно к этому и что медитация и раскрытие внутреннего потенциала придадут особый блеск её имиджу. Палёнова поверила и очень обрадовалась. Она искренне считала Фому замечательным собеседником и теперь весьма грустила.
Весь персонал отделения прощался с Фомой как с родным. И это им всем, которые даже на улицу, хоть на минутку, не хотели его пускать, Фома собирался крикнуть на прощанье «У, крокодилы!». А теперь говорил растроганно: «До свидания, нет, лучше прощайте, конечно…» и махал рукой.
Когда Фома наконец вышел из корпуса и Вика обняла его на улице, от него пахло хомячками. Он был другой, Вика даже растерялась. Но Фома положил ей ладонь на макушку, поцеловал и сказал:
– Ты моя лыся. Вот и пойдём мы, что ли?
И они пошли. У въезда в больничный комплекс их ждали в машине друзья.
– Давай посмотрим, – сказала Вика.
Они обернулись. Ярко светило солнце предпоследнего дня лета, инфекционный корпус отбрасывал тень на морг, в окне бокса обезьянничал Ужвалда.
Вика помахала ему. Затрепетало платье цвета маковой росинки, красивее которого Ужвалда не видел никогда в жизни. Ему хотелось плакать по нежной лысенькой девочке, ему хотелось вернуть Фому, и Кувалда лишь выл в голос, улыбаясь и широко размахивая руками.
