Рэн лёг на бок, подпёр щёку кулаком:
— Начнём сначала. Устала?
— Устала… Я не привыкла к такому количеству незнакомых людей.
— Со временем ты познакомишься со всеми.
— Мужчины не любят разговаривать с женщинами. Они считают женщин… глупыми.
— Сегодня ты и моя мать доказали обратное.
Рэн мизинцем убрал со лба Янары прядь волос. Она невольно вдавила затылок в подушку и перестала дышать.
— Что тебе не понравилось в храме?
Янара с трудом выдохнула:
— Нет окон. Мрачно. На стенах страшные картины.
— Согласен, — кивнул Рэн, бегая глазами по её лицу. — В этом храме кажется, что ваш бог ненавидит чувства. Ненавидит радость. Кажется, что вера держится только на страхе перед тем, что ожидает человека после смерти.
Янара приподнялась на локтях:
— Это не так! В Книге Книг много светлых страниц, где говорится о любви и сострадании.
Рэн уставился на её грудь, обтянутую шёлковой тканью.
— Ты их читала? Эти страницы.
Смутившись, она опустилась на подушку и подтянула одеяло к подбородку:
— Нам рассказывала настоятельница монастыря.
Затушив огонёк свечи, Рэн подсунул одну руку Янаре под голову, другой обнял за плечи:
— Я хочу построить храм Души.
— И каким он будет? — спросила она, чувствуя, как от страха деревенеет тело.
— Расскажу, когда перестанешь меня бояться.
— Я не боюсь.
Рэн поцеловал её в висок:
— Спи, моя королева.
Янара не сомкнула глаз до утра. Она не знала, на что способен человек, дышащий ей в шею. Если он захочет что-то с ней сделать — то не застанет её врасплох.
На рассвете Рэн заворочался, Янара притворилась спящей. Он подоткнул одеяло ей под ноги, подкинул в очаг поленьев и ушёл.
Она спала весь день. Вечером отказалась пойти на вечернюю трапезу. Во-первых, болела голова. А во-вторых, там опять будет много незнакомых людей. Янаре успели объяснить, по каким правилам живёт королевский двор.
Так продолжалось почти неделю. А потом Рэн перестал приглашать Янару на ужин и прекратил приходить к ней. Она читала книги, гуляла со служанками на заднем дворике, стояла на коленях в молельне. Но что бы она ни делала, мысли вращались только вокруг Рэна. Ей стало его не хватать.
— Может, он заболел? — предположила Миула, расчёсывая Янаре волосы.
— Мне кажется, я ему не нравлюсь как женщина.
Миула посмотрела на её отражение в зеркале:
— Почему вы так решили?
— У нас ничего не было.
— До сих пор?
— До сих пор, — выдохнула Янара.
— И… чем же вы занимались ночами?
— Разговаривали.
— В кровати?
Янара кивнула.
— Есть болезнь, из-за которой мужчины не могут спать с женщинами, — сказала Таян, застилая постель.
— Прекрати! — одёрнула её Миула.
— Я просто…
— Вот и засунь своё «просто» в одно место.
— Он догадался, что я боюсь его, — призналась Янара.
Миула заглянула ей в лицо:
— А вы его боитесь?
— До ужаса. У меня руки и ноги сводит судорогой.
— Всё ясно. — Миула отложила расчёску. — Вы боитесь его меча. Бойтесь и дальше, это ваше право. Только потом не удивляйтесь, если меч окажется в чужих ножнах.
Янара свела брови:
— В чьих?
Миула пожала плечами:
— В чьих-то. Ножен много.
Янара целый день простояла у окна, рассматривая камень на кольце. Вечером приняла ванну, надела лучшее платье. Миула уложила ей волосы, накинула на плечи накидку и проводила до гостиного зала, предназначенного для трапез и посиделок гостей короля. Рэн всегда ужинал с дворянами, исполняя долг радушного хозяина.
Занятые едой люди не сразу заметили королеву, застывшую на пороге. А она глядела на стол, установленный на возвышении. Кресла за столом пустовали. Караульный тихо сообщил, что король сегодня трапезничает в своих палатах вместе с матерью.
Янаре, сконфуженной, растерянной, хотелось юркнуть мышкой за двери, зыбкой тенью пробежать по коридорам и лестницам и больше никогда не высовывать носа из своих покоев. И тут дворяне поднялись со скамеек и склонили перед Янарой головы. Эти знаки почтения пробудили в ней первые ростки уважения к себе. Она расправила плечи, хотя тело сопротивлялось. Ответила на приветствия изящным кивком и велела караульному сопроводить её к королю.
Рэн не ожидал её увидеть. Так и замер возле камина с кочергой в руке. Лейза поставила на стол вазочку с персипаном, молча сделала реверанс и ушла.
Прислонив кочергу к стене, Рэн сделал непонятный жест:
— Мы уже поели. Сейчас прикажу что-нибудь принести.
Его взгляд вызвал в груди пожар. Щёки Янары пылали, уши горели, во рту пересохло. Ещё секунда, и страх возьмёт верх. Она быстро подошла к Рэну и стала расстёгивать ремень, стягивающий куртку на поясе. Пальцы не слушались, Янара упорно дёргала пряжку, злясь на собственную трусость, на Холафа Мэрита, который отбил в ней желание быть женщиной. На отца и брата, превративших её в товар. На мать, не научившую её любить. Она злилась на весь мир, и от этой злости ей становилось легче.
