«Не помню, кто утверждал, что все индивиды, как индивиды, комичны и посему непригодны для трагедии, из чего пришлось бы заключить, что греки вообще не могли выносить индивидов на трагической сцене»154, — читаем мы у Ницше. Трагедия, возникнув из дионисийского культа, ознаменовала собой переход от ритуала, от сакрального мимесиса к мимесису как «подражанию». «Неопровержимое предание утверждает, что греческая трагедия в её древнейшей форме имела своей темой исключительно страдания Диониса, и что в течение довольно продолжительного времени единственным сценическим героем был именно Дионис. Однако с той же степенью уверенности можно утверждать, что никогда, вплоть до Еврипида, Дионис не переставал оставаться трагическим героем, но что все знаменитые фигуры греческой сцены — Прометей, Эдип и т. д. — являются только масками этого первоначального героя — Диониса»227, — был убежден Ницше.
Выше трагедии был только ритуал, сакральное пространство теофании. «Фигуры теофании — множественны», — считал Анри Корбен. Были ли герои трагедии теофаниями Диониса или их
природа являлась простым подражанием? Кем или чем стали герои современных театральных представлений? Но, прежде всего, ответим на вопрос: чем был театр в его изначальном смысле?
Древнегреческое 0eaxpov (театрон) означает «место для зрелищ, театр». Это слово произошло от глагола 0eao^ai (теаомай) — «смотреть, видеть, созерцать». В том числе, «созерцать умом». Этимологически 0eaxpov близко к слову 0eюp^a (теория), которое, как указывает Фестюжьер, изначально соотносилось с идеей зрения, созерцания. Более того, перипатетики связывали первую часть этого слова со словом 0ео^ (теос), что означает «бог». Римляне гораздо раньше, чем греки, закрепили за словом «созерцать» (contemplare) религиозное значение; созерцать трактовалось, как восхищаться великим храмом (temple), то есть, миром. Театральное искусство есть искусство теоретическое. Это следует понимать таким образом: театр — это место созерцания и проявления эйдосов. Театр — та ступень, те врата в промежуточный мир, где совершается встреча божественного и человеческого.
Говоря об «архитектуре» дионисийского культа, российский исследователь А. Павленко155 указывает на символ круга: «В своих архаических формах дионисийские мистерии правили менады — служительницы Диониса, вакханки. Менады образовывали кольцо — хоровод — вокруг чествуемого бога». В центре ритуального круга всегда находился Дионис. Соединение культа Диониса с культом сатиров придало обряду новые черты — в нём появляются маски и козлиные шкуры. Следующее соприкосновение произошло уже с героическим культом, что привело к существенным переменам: в центре круга оказывается уже не просто Дионис, а «бог-герой»156. Десакрализация культа начинается с того, что на место бога-героя становится обыкновенный смертный, на место сатиров — народ, в изначально женский, менадический хор, вторгается мужское начало, которое, по словам Вяч. Иванова, было не чем иным, как вторжением Аполлона.
С самого начала Хор (женский, менадический) выступал как одно лицо, другим лицом был сам Дионис. Двухактная мистерия представляла собой своего рода ритуальный диалог бога, устремленного к слиянию с Хором, и Хора (как Женского), устремленного к обожению. Здесь мы можем допустить намек на Сизигийный Логос, в частности, вспомнив легенду о Дионисе и его супруге Ариадне, земной женщине, освобожденной и обожествленной Дионисом. Иначе говоря, в дионисийском ритуале имела место попытка экстатического порыва к обожению, к слиянию с божеством — с одной стороны, и нисхождение бога, жертвование себя хору (эмпатический бог) — с другой.
Если в античном театре наличествовали [обрядовые] маски, то в театре эпохи Возрождения, как и в театре Нового времени, происходит их совлечение (если маска и продолжает появляться, то исключительно как театральный атрибут, не имеющий сакрального значения). Это первое вторжение человеческого, изгнавшего бога из центра сакрального круга. Таким образом, утрата религиозного измерения становится причиной и условием возникновения театра. Павленко говорит о таком явлении, как «размыкание кругового хора». Глубоко космичный символ круга теряет своё значение вслед за расторжением изначальной диады Хора и Диониса (эксарха). Став театральным представлением, хор дионисийской мистерии обретает либо форму полукруга, либо распадается на две группы хоревтов; Дионис, изгнанный из центра, получает функцию протагониста хора. «В дионисийском хоровом круге был один и только один центр, — пишет Павленко, — но после того, как хор помещается на театральную орхестру, после того, как религиозная мистерия становится зрелищем, — после всего этого бывший Дионис (эксарх) оказывается просто лицедеем. А лицедеев может быть сколько угодно»230. Театр допускает сосуществование двух, трёх, нескольких главных лиц, но уже не допускает хора, окончатель-
230
Павленко А. Теория и театр, СПб.: Изд-во С.-Петерб. ун-та, 2006. С. 85.
