В желтом золоте скрыт. Мне его Прометей, Утробой своей искупивший вину,
Подарил, научив, как силу его Искусно скрывать. И Мульцибер дал Мне тонкий огонь, что серой покрыт;
И жар сберегла я тех пламенных стрел,
От которых сгорел родич мой Фаэтон.
У меня в руках и Химеры дар,
У меня и огонь, что похитила я 830 Из зева быка и, с желчью его Медузы смешав, повелела хранить Сокрытое зло.
О Геката, острей сделай яды мои И семя огня, что таится в дарах,
Помоги сохранить. Пусть на ощупь, на взгляд Будут кротки они, но в жилы и в грудь Жгучий жар вольют, чтобы плавилась плоть,
И дымился костяк, и невесты коса Затмила, горя, брачный факел ее.
840 Вняли нашей мольбе: трижды дерзкой звучал Гекаты лай и священным огнем Трижды подал знак яркий факел мне281.
Есть и другие варианты финала трагедии «Медея». Одним из заслуживающих большого внимания является тот, где Медея прячет детей в святилище богини Геры, ибо та обещала обессмертить сыновей Ясона. Лишь узнав об измене мужа, Медея принимает решение убить своих детей. В трагедии Сенеки в самом финале она произносит страшные слова: «И даже будь во чреве плод,/ Его мечом я вытравить хотела бы».
Рассматривая образ Медеи, мы заведомо отбросили все психоаналитические комментарии, поскольку считаем подобный подход к мифам недопустимым, и сосредоточились на духовной герменевтике: начав с толкования в контексте герметической философии, мы перешли к рассмотрению образа Медеи в контексте трех Логосов, и установили его глубинную связь с Великой Матерью и титаническим началом.
281
Луций Анней Сенека. Трагедии. М.: Наука, 1983. С. 26-28.
| Мария Каллас в роли Медеи («Медея» Пьера Паоло Пазолини) |
Что касается произведений кинематографического искусства, то мы хотели бы прежде всего отметить работу Пьера Паоло Пазолини. Тематической основой его «Медеи» стали не трагедии древних драматургов (Еврипид, Сенека), а труды Фрэзера («Золотая ветвь»), Мирчи Элиаде, Леви-Брюля и современных антропологов. Взгляд Пазолини выявил в судьбе Медеи то, что подразумевалось, но никогда не акцентировалось драматургами античности. «Я остановил свой выбор на этой «варварской трагедии», где женщина из-за любви к мужчине убивает собственных детей, прежде всего потому, что меня зачаровала чудовищная сила этой любви», — рассказывает режиссер. Любовь — чувство, которым Пазолини наделил свою демоническую Медею, идеализировав ее образ. (Хотя Ясон, объясняясь с Медей, не забывает укорить ее: «Ты не хочешь признать, что если ты что-то сделала для меня, то только из любви к моему телу»). Не имеет значения, что мы не принимаем «любовного» толкования, ибо главным для нас является анализ трансформаций образа «кровавой менады», которым он подвергся в современную эпоху. Мы не станем задерживаться на детальном изложении сюжетной линии фильма Пазолини и отметим лишь наиболее значимые моменты.
Никто из древних авторов не обращался к фигуре кентавра Хирона, воспитателя и наставника Ясона. В “Медее” Пазолини повествование начинается с появления Хирона, который рассказывает маленькому Ясону о битве богов и титанов, о древнем роде мальчика. Во второй части фильма режиссер раздваивает фигуру кентавра, и перед Ясоном появляются два наставника: святой кентавр и кентавр-нечестивец. Второй, обращаясь к удивленному Ясону, объясняет: “Ты знал двух кентавров — святого, когда ты был мальчиком и нечестивца, когда стал мужчиной. Но то, что свято, остается внутри нечестивца”. В одном из интервью Пазолини говорит, что “явление обоих кентавров свидетельствует, что священный символ, даже лишившись ореола святости, не исчезнет. Жертва святотатства и священная тварь сосуществуют”.
