– Я вижу, вам нравится Иран, – сказал он.
– Странно, не правда ли? – ответила она. – Это все, должно быть, из-за вас. Мне нравится, что вы ко всему здесь относитесь так серьезно. Я ничего не знаю об Иране, но достаточно мне поглядеть на вас, чтобы понять: тут много такого, чего я одна и не увидела бы. Просто я смотрю на вас и вижу то, что вы видите.
Он кивнул и подумал: «Долго ли это будет ей нравиться?»
– Вы боитесь выдать свои чувства? – спросила Кэтрин. – Или нарочно молчите, чтобы смутить меня?
– Никогда и ничем я не смогу смутить вас.
– Неправда. Иногда вы меня даже унижаете.
Нет, это была совсем не та Кэтрин. Она сама открывала ему какие-то женственные стороны своего многогранного существа и словно стеснялась этого. Солнце пригревало так ласково, что трудно было не воспользоваться необычным настроением Кэтрин.
– А может быть, мне следовало бы унижать вас почаще.
– Может быть, – кротко согласилась она. – Но только это вряд ли пошло бы мне на пользу. Мне здесь мешают моя глупость и невежество.
– Не хитрите… – начал он.
– Я вовсе не хитрю. Вы свой человек в Иране, вы сроднились с этой страной, а я нет. Я еще не понимаю, что тут происходит, но только вы не задирайте из-за этого нос. Моя задача гораздо сложнее, чем ваша. – Она прошлась, не сгибая колен, глядя на свои пыльные башмаки. – Нет у вас крема? Терпеть не могу нечищенной обуви.
– Дайте их почистить старику, там, на веранде. О какой задаче вы говорите?
– Что такое? – сказала она. – Неужели я говорила каких-то задачах?
– Говорили.
– Как по-вашему, чем кончится спор с губернатором? – спросила она. – Разве это не задача?
– Вы говорили совсем не об этом.
– Именно об этом! Я видела вчера, как вы волновались.
– Если бы вы понимали, о чем шла речь, вы бы сами взволновались.
– Не думаю, – сказала она. – Я лично не так заинтересована во всем этом, как вы. Конечно, я могу понять, что все это значит, но ведь этого мало. Этого достаточно для вас, потому что вы сами почти что иранец. К сожалению, в споре между Джаватом и губернатором я чувствую себя сторонним человеком. Посмотрите, одноногий воробей! Вон он купается в лужице. – Кэтрин замолчала. Мак-Грегор ждал, что последует дальше, но она загляделась на воробья.
– Он не одноногий, – сказал Мак-Грегор. – Вода холодная, и он поджимает одну ногу, греет ее. Что-то запоздал воробушек, ему давно пора бы улететь на юг.
– А далеко они улетают на юг? В Африку?
– Нет, зачем же, – сказал он. – Просто туда, где нет снегов. В Иране считается счастливым предзнаменованием увидеть воробья в такое позднее время года. Женщине это обычно предвещает рождение сына.
Кэтрин присела на корточки, разглядывая воробья. Мак-Грегор стоял возле нее и ждал, что она снова заговорит о себе, но она словно забыла о начатом разговоре.
– Как вы думаете, там есть лошади? – спросила Кэтрин вставая. Она показала на низкие строения в конце аллеи. – Это, должно быть, конюшни. А возле дома я видела кавалерийских лошадей. Жалкое зрелище!
– В Иране мало хороших лошадей. На побережье и в горах есть неплохая порода, тощие на вид, но смелые коняги. А здесь встречаются по большей части некровные.
– Разве вы понимаете что-нибудь в лошадях? – изумленно спросила Кэтрин.
Он отрицательно покачал головой.
– А верхом вы ездите?
– Нам с отцом случалось ездить, – сказал он.
– Тогда пойдемте, заглянем в конюшню. Я слышала, в Иране есть крупная порода, вроде английского гунтера. Как она здесь называется?
– Это, должно быть, карабахская порода, с высокой холкой. От кого вы о ней слышали?
– Мать у меня помешана на верховой езде и охоте, – сказала Кэтрин. – Да и я была такая, пока не выросла и не поумнела. Помню смутно, какой поднялся переполох в Саннинг-Хилле, когда один полковник привез нам персидского гунтера. Конь был слишком крупный для женщины, но моя мать не успокоилась, пока не села на него. Ах, какой был красавец! Он занес мою мать на вспаханное поле, а потом ни с того ни с сего повалился и сбросил ее в грязь. С тех пор я питаю слабость к персидским лошадям, хотя никогда их больше не видела.
Мак-Грегора интересовал не столько ее рассказ, сколько откровенно неприязненный тон, каким она говорила о матери. Ему это не понравилось, и все же симпатии его были на стороне Кэтрин. Он ничего не знал о ее матери, но инстинктивно чувствовал, что Кэтрин права. Своим молчанием он открыто принял ее сторону в этом непонятном для него столкновении между матерью и дочерью.
Они свернули с аллеи на тропинку. Когда они подошли к бурому глинобитному строению, в нос им ударил резкий запах конюшни. Стойла были построены покоем, и их окружал низкий навес на грубых деревянных столбах. Под навесом суетились солдаты, налаживая перед выступлением сбрую, седла и переметные сумы. Когда Кэтрин и Мак-Грегор вошли во двор конюшни, они бросили работу и стали разглядывать пришедших.
