Но, похоже, Мюнхен был поворотным пунктом, заставившим Рузвельта объединиться с европейскими демократиями, поначалу политически, а со временем и в материальном плане. Отныне приверженность президента политике сокрушения диктаторов станет неизменной, через три года кульминацией этой политики будет вступление Америки во вторую мировую войну. В демократической стране игра между лидерами и публикой всегда носит сложный характер. Лидер, приспосабливающийся в период потрясений к опыту народа, может приобрести временную популярность ценой осуждения в будущем, поскольку требованиями будущего он в этом случае пренебрегнет. Если же лидер значительно опережает свое общество, то становится непонимаем. Великий лидер должен быть педагогом, заполняющим пропасть между своими предвидениями и обыденностью. Ho он должен также быть готов двигаться в одиночку, чтобы общество затем последовало по избранному им пути.
Каждому великому лидеру обязательно присуща доля хитрости, позволяющая иногда для вида упрощать характер цели, иногда сужать размах поставленной задачи. Но главное в лидере — воплощает ли он истинные ценности своего общества и сущность его чаяний. Этими качествами Рузвельт обладал в невероятной степени. Он глубоко верил в Америку; он был убежден, что нацизм одновременно является и злом, и угрозой американской безопасности, а также обладал исключительной хитростью. И еще Рузвельт был готов единолично взвалить на себя тяжесть принятия решения. Как канатоходец, он обязан был двигаться осторожными, вызывающими душевный трепет шажками, перебираясь через провал, отделяющий цель от реального состояния общества, и тем самым демонстрируя, что на том конце гораздо безопаснее, чем в привычном окружении.
26 октября 1938 года, менее чем через четыре недели после заключения Мюнхенского соглашения, Рузвельт вернулся к тематике «карантинной речи». В радиообрашении к «Форуму газеты „Геральд трибюн"» он предупреждал об опасности неназванных, но легко распознаваемых агрессоров, чья «национальная политика преднамеренно берет на вооружение такой инструмент, как угрозу войны»[478] . Затем, поддерживая разоружение в принципе, Рузвельт также призвал Америку крепить свою оборонную мощь:
«...Мы неуклонно подчеркивали, что ни мы, ни какая-либо другая нация не согласится с разоружением, когда соседние нации вооружаются до зубов. И если нет всеобщего разоружения, то мы сами должны продолжать вооружаться. Это шаг, делать который не нравится и не хочется. Но пока не будет всеобщего отказа от вооружения, пригодного для агрессии, обычные правила национального благоразумия и здравого смысла этого требуют»[479].
По секрету Рузвельт уже зашел гораздо дальше. В конце октября 1938 года в беседах по отдельности с британским министром авиации и с близким другом премьер-министра Невилла Чемберлена он выдвинул план, как обойти «законы о нейтралитете». Предлагая откровенное пренебрежение законом, который он только что подписал, Рузвельт предложил организовать сооружение британских и французских авиасборочных заводов в Канаде, неподалеку от американской границы. Соединенные Штаты поставляли бы все компоненты, оставляя на долю Великобритании и Франции одну лишь сборку. Такого рода договоренность формально позволила бы подобному проекту оставаться в рамках «законов о нейтралитете», очевидно, на том основании, что компоненты, узлы и детали являются гражданскими товарами. Рузвельт заявил посланцу Чемберлена, что «в случае войны с диктаторами за спиной британского премьера окажутся все промышленные ресурсы американской нации»[480].
План Рузвельта помочь демократическим странам восстановить свои военно-воздушные силы потерпел крах, как и следовало ожидать, хотя бы потому, что логически невозможно было усилия такого размаха сохранить в тайне. Но с этого момента поддержка Рузвельтом Англии и Франции носила ограниченный характер только в тех случаях, когда Конгресс и общественное мнение нельзя было ни обойти, ни обыграть. В начале 1939 года в послании «О положении в стране» Рузвельт назвал нации-агрессоры поименно, указав, что это Италия, Германия и Япония. Делая аллюзии на тему «карантинной речи», он подчеркнул, что «имеется много методов, не военных, но более сильных и эффективных, чем простые слова, чтобы довести до сознания агрессивных правительств чувства, охватившие наш народ»[481].
