«Факт заключается в том, что цели его [Л. Б. Дж.] войны не ограничены: они, похоже, претендуют на умиротворении всей Азии в целом. При столь неограниченных целях не существует возможности выиграть войну ограниченными средствами. А поскольку наши цели не ограничены и беспредельны, нас наверняка, так сказать, разгромят»[919].
Для того, чтобы символически обозначить неприменимость традиционных категорий мышления к Вьетнаму, Липпман сопроводил слово «разгромят» оговоркой «так сказать», тем самым подчеркивая полнейшую несущественность Вьетнама с точки зрения американской безопасности. В этом смысле уход укрепил бы глобальные позиции Америки.
Подобного рода заявление уже было сделано в 1966 году, когда сенатор Фулбрайт критиковал Соединенные Штаты за то, что они поддались «упоению силой» и путают мощь с добродетелью, а бремя ответственности с миссией универсального характера»[920]. За два года до этого Фулбрайт упрекал де Голля за то, что тот «запутывал ситуацию», предлагая сделать Вьетнам нейтральным. Уже тогда Фулбрайт предупреждал, что подобный курс «может породить цепь непредвиденных событий, ибо она [Франция] не является на Дальнем Востоке ни крупной военной, ни крупной экономической силой, а потому вряд ли окажется в состоянии контролировать события, которые может обусловить такого рода инициатива, или даже просто оказывать значительное на них влияние». В 1964 году Фулбрайт видел лишь два «реалистических» варианта событий: «расширение конфликта тем или иным способом» или «возобновление усилий по укреплению мощи Южного Вьетнама, с тем чтобы успешно вести военные действия в их нынешнем масштабе»[921].
Что же произошло всего лишь за два года, чтобы сенатор понизил статус Вьетнама с жизненно важного до периферийного? И почему применительно к действиям администрации Джонсона, по существу, выполнявшей обе рекомендации Фулбрайта, употреблен термин «упоение»? Американские руководители, верные своей национальной традиции, не довольствовались соображениями безопасности в качестве фундамента для американской помощи Вьетнаму, ибо такой подход рано или поздно обусловил бы дебаты по поводу соотношения выгод и понесенных затрат. Если же проблема состояла во внедрении демократии в Юго-Восточной Азии, наращивание усилий оказывалось беспредельным, а в смысле возможности своевременного ухода исключалась всякая логика.
Противники войны шли тем же путем, что и руководители, ведшие ее, только в противоположном направлении. Они начинали строить свои умозаключения на вполне практической основе: войну выиграть нельзя, издержки преобладают над получаемыми преимуществами, Америка же перенапрягается. Но эти критики, являвшиеся порождением того же самого американского идеализма, быстро распространили критику и на моральный план, причем поэтапно: поначалу на том основании, что с моральной точки зрения нет существенной разницы между Ханоем и Сайгоном, аккуратненько расправлялись с идеологическими причинами войны; затем истолковывали настоятельное желание Америки продолжать войну как отражение внутренней гнили морального фундамента американской системы. В результате политика, пользовавшаяся поначалу почти всеобщей поддержкой, превратилась в течение двух лет в символ аморальности всей американской внешней политики, а через некоторое время — в основу для критики американского общества как такового.
В период после окончания второй мировой войны Америке, к счастью, никогда не приходилось делать выбор между моральной убежденностью и стратегическим анализом. Все ее ключевые решения с готовностью оправдывались тем, что они одновременно способствовали распространению демократии и обеспечивали сопротивление агрессии. Южный Вьетнам, однако, даже при наличии самого богатого воображения и отдаленно нельзя было причислить к демократическим странам. Все режимы, последовавшие за дьемовским, чувствовали себя как бы в осаде; южновьетнамские генералы, до того времени малоизвестные широкой публике, совершенно не стремились проверить уровень собственной популярности у избирательных урн. Убедительным аргументом мог бы служить тот довод, будто новые правители Сайгона гораздо менее репрессивны, чем ханойские. Действительно, этот аргумент приводился довольно часто, но его никогда не принимали всерьез. Моральный релятивизм был неприемлем для нации, привыкшей видеть абсолютную противоположность между добром и злом.
