Я тогда беру и хлопаю дважды в ладоши — Боб Иванович не слышит. Тогда я топаю ногами — Боб Иванович в раздумье. Пришлось подойти и сказать:
— Здравствуйте, любезный Боб Иванович, это я — Марс Марсович, пришёл, чтоб пойти с вами погулять!
Тут Боб Иванович сразу же надел свою маску веселия и благодушия.
— Добрейший, добрейший денёк, дорогой Марс Марсович, пойдёмте на променад.
— Ну уж, фигушки, Боб Иванович, для начала вы мне объясните, о чем это вы таком думали, что не слышали, как я хлопал и топал.
— Ах, это... Да я думал о том, что жизнь чудесна, прекрасна и умилительна. Как же хорошо, что мы с вами живём!
— Не лгите, любезный, я на вашем лице всё прочёл.
Боб Иванович тогда стушевался и тихонько так говорит мне:
— Марс Марсович, дорогой, обещайте мне, что никому об этом не расскажете. Не хочу, чтоб меня воспринимали иначе как оптимистического старца.
— Ладно, тайну вашу схороню. Только думаю, что догадливый читатель и сам уже понял, что у вас на лице было написано.
— Ах, что же делать? А давайте мы сделаем так, будто это вы с кислой миной сидели, а не я, тогда никто ничего не заподозрит.
— Побойтесь бога, Боб Иванович, — говорю ему я. — Надо же уметь признать в себе хоть каплю пессимизма.
— Ну ладно, только каплю: признаю.
— Вот и хорошо, а теперь пойдёмте протрясёмся, любезный Боб Иванович.
— Дорогой Марс Марсович!
И мы, рассмеявшись, отправились на променад.
Боб Иванович и Марс Марсович были закадычными друзьями. Их тянуло друг к другу, несмотря на их разные темпераменты, а, может, и благодаря этому. Вот однажды Марс Марсович покумекал над таким положением вещей и пришёл к Бобу Ивановичу.
— Белеет парус одинокий в тумане моря голубом, — говорит Марс Марсович.
— Это вы о чём? — спрашивает Боб Иванович.
— Помните ли, любезный Боб Иванович, как нас одна старая истеричка гомиками обозвала?
— Ах, это было ужасно, до сих пор не могу забыть, дорогой Марс Марсович, — при воспоминании о Люсе Кандауровой у Боба Ивановича увлажнились глаза.
— Так я вот что подумал: а, может, это и не так плохо — быть гомами? Посудите сами: вы живёте один, я живу один — почему бы нам не съехаться и не попробовать жить вдвоём? Представляете, как было бы замечательно?
— Что вы такое мелете, Марс Марсович! Вы хоть представляете, какие обязательства на нас накладывает голубое сожительство? Да нас же люди будут дразнить: голубой, голубой не хотим дружить с тобой!
— Я вас не узнаю, Боб Иванович, где же ваш оптимизм?
— А ещё люди скажут: голубое ухо, голубое брюхо, голубой чубчик…
— Как дела голубчик! — радостно закончил Марс Марсович. — Я всегда мечтал, чтоб меня голубчиком называли.
— Ох, Марс Марсович, сразу видно, что вас в детстве недолюбили. Хорошо, съедемся на неделю, но жить будем в разных комнатах, и, чур, спать ко мне не проситься.
— Ура, ура, Боб Иванович, вы делаете меня счастливейшим человеком, я даже на миг забыл, что я пессимистический старец. Спасибо вам!
И Марс Марсович потрюхал за вещами.
Я — бомж. Я серый минский бомж. Я плохо пахнущий бомж серого города Минска. Я живу в вашем подъезде. Раньше я часто менял подъезды, но людям не нравилось, что я там живу, и они начали ставить домофоны. За какой-то год в районе остался всего лишь один открытый подъезд — это ваш. Теперь я живу в нём.
В подъезде нету холодильника, поэтому я собираю свою еду в пакет, а пакет кладу на козырёк за окно. Так моя еда не портится. В подъезде нет туалета, но это не страшно, потому что туалет для меня под каждым кустом. Лишь изредка, особо холодными ночами, когда у меня несваренье желудка, приходится пользоваться лестничной клеткой вместо уборной. Тогда у вас наступает желание поставить домофон. Не торопитесь, не надо: всего лишь через месяц запах выветрится безо всяких домофонов.
Ещё я люблю покурить. Но так как своих сигарет у меня нет, я собираю бычки, вытряхиваю из них остатки табака и сворачиваю из него самокрутки. В подъезде нет мусорки, поэтому бумажки я складываю возле ступенек на втором пролёте.
Иногда я ворую ваши лампочки и меняю их на еду, но прибегаю к этому лишь в крайних случаях.
— Пожалуйста, не гоните меня из подъезда, мне больше некуда идти, — закончил Бомж.
— Ну что, Марс Марсович, не будем жаловаться на него в милицию?
— Да, Боб Иванович, его жизнь не из легких, но и мы ведь страдаем — от него смердит, и смрад этот проникает за двери наших квартир.
— Марс Марсович, вы же живете в другом доме, а у меня гостите всего лишь неделю.
— Ах, и правда, любезный Боб Иванович. Что ж, пусть тогда живет этот мизерабль.
— Спасибо вам, голубчики, — застенчиво сказал Бомж.
На улицах нашего города живут отвергнутые обществом люди. Граждане, будьте человечны, не устанавливайте домофоны — дайте бомжам последний шанс.
Зашёл Боб Иванович к Марс Марсовичу и обмер:
— Дорогой Марс Марсович, да на вас же лица нет!
— Знаю, любезный Боб Иванович, у меня в семье трагедия: бабушка умерла.
— Какой ужас, — и Боб Иванович расстроился вместе с Марс Марсовичем.
