— Сэр... — начал было он.
— Молчи, — оборвал его Демарест. — Просто смотри. Смотри и учись. Все как в старинном правиле: сначала смотри, как делают другие, потом делай сам и, наконец, учи других.
Он приблизился к ближайшему пленному, молодому вьетнамцу, распростертому на земле, и ласково провел ладонью по его щеке.
— Toi men ban. — Похлопав себя по груди, он повторил по-английски: — Ты мне нравишься.
Вьетнамцы не могли оправиться от потрясения.
— Вы говорите по-английски? Если не говорите, это неважно, потому что я говорю по-вьетнамски.
Первый вьетнамец наконец ответил натянутым голосом:
— Да.
Демарест вознаградил его улыбкой.
— Я так и думал. — Он провел указательным пальцем по лбу вьетнамца, по его носу и остановился на губах. — Вы мне нравитесь. В вашем народе я черпаю вдохновение. Потому что вы искренне убеждены в правоте своего дела. Для меня это имеет очень большое значение. У вас есть свои идеалы, и вы будете сражаться до конца. Как ты думаешь, сколько nguoi My ты убил? Сколько американцев на твоем счету?
— Мы не убивать! — выпалил второй пленный.
— Конечно, потому что вы крестьяне, да? — голос Демареста был обильно подслащен медом.
— Мы крестьян.
— И никакие вы не вьетконговцы, правда? Простые, честные, трудолюбивые рыбаки, правильно?
— Dung. Да.
— Но вы же только что сказали, что вы крестьяне?
Пленники смутились.
— Не вьетконг, — с мольбой произнес первый.
— Разве это не твой боевой товарищ? — спросил Демарест, указывая на второго связанного вьетнамца.
— Нет, просто друг.
— А, так, значит, это твой друг.
— Да.
— Ты ему нравишься. Вы помогаете друг другу.
— Помогать друг другу.
— Вам пришлось много страдать, не так ли?
— Страдать много-много.
— Как и нашему спасителю, Иисусу Христу. Ты знаешь, что он умер за наши прегрешения? Ты хочешь узнать,
— Пожалуйста. — Это слово прозвучало как «позалуста».
Демарест повернулся к Бевику.
— Бевик, очень невежливо оставлять этих несчастных парней на земле.
Бевик кивнул, и на его деревянном лице заиграла зловещая усмешка. Повернув деревянный шест, он туже натянул шпагат. Пленные оторвались от земли, повиснув всей тяжестью своих тел на веревках, туго стянувших запястья и щиколотки. Оба вьетнамца застонали.
— Xin loi, — мягко произнес Демарест. — Сожалею.
Им было очень больно, их члены были растянуты до предела, руки вырывались из суставов. Дышать в таком положении было невыносимо трудно; для этого требовалось выгибать грудь и подбирать диафрагму — но такое движение еще больше увеличивало нагрузку на внутренние органы.
Джэнсон вспыхнул.
— Сэр, — резко воскликнул он, — можно вас на пару слов? С глазу на глаз, сэр?
Демарест не спеша подошел к нему.
— Тебе потребуется какое-то время, чтобы привыкнуть к этому, — тихо промолвил он. — Но я не позволю тебе вмешиваться.
— Вы же пытаете пленных, — сжав зубы, произнес Джэнсон.
— Ты считаешь, это пытка? — с отвращением покачал головой Демарест. — Лейтенант первого класса Бевик, лейтенанту второго класса Джэнсону стало не по себе. Ради его же собственного блага приказываю сдерживать его — если потребуется, любыми средствами. Приказ понятен?
— Так точно, сэр, — ухмыльнулся Бевик, направляя свой пистолет Джэнсону в голову.
Подойдя к джипу, Демарест включил магнитофон. Из крошечных динамиков полилась хоральная музыка.
— Хильдегарда фон Бинген, — сказал он, ни к кому не обращаясь. — Жила в двенадцатом веке, провела почти всю свою жизнь в монастыре, который сама же и основала. Однажды, когда ей было сорок два года, она увидела явление Господа, после чего стала величайшим композитором своего времени. Хильдегарда начинала творить только после того, как страдала от невыносимой боли — она называла это бичом Божьим. Ибо только когда боль доводила ее до галлюцинаций, к ней приходило вдохновение — антифоны, григорианские напевы и классические хоралы. Боль пробуждала в святой Хильдегарде жажду творчества.
Демарест подошел ко второму вьетнамцу, покрывшемуся испариной. Дыхание пленного вырывалось сдавленными хрипами, словно у умирающего животного.
— А я думал, это тебя успокоит, — сказал Демарест.
Он задумчиво вслушался в аккорды григорианского напева.
Он встал над вторым пленным.
— Смотри мне в глаза.
Достав из ножен на поясе небольшой нож, Демарест сделал небольшой разрез на груди вьетнамца. Кожа и ткани сразу же разошлись в стороны, растянутые веревками.
— Боль и тебя заставит петь. Пленный громко вскрикнул.
