— Знаешь что я тебе скажу — мне от всего этого становится не по себе, — заметила Джесси. — Эти намеки на Кон-Оп. Создается впечатление, как будто все против нас. Я вспоминаю слова этого кретина из архива насчет уничтоженных документов. Что-то в том духе, что огонь и вода полные противоположности, но оба являются врагами.
Местность становилась все более пересеченной; когда не осталось даже жилых башен советской эпохи, они поняли, что приближаются к месту назначения. Деревня Молнар была расположена на берегу реки Тиссы, между Мишколчем и Ньередьхазой. В шестидесяти милях к северу была Словацкая республика; в шестидесяти милях к востоку начиналась Украина, а прямо под ней Румыния. В различные исторические эпохи все эти государства были захватчиками — геополитическими хищниками. Горные хребты определяли русло реки; они также определяли путь армии, двигавшейся с Восточного фронта в сердце Венгрии. Пейзаж был обманчиво прекрасен; изумрудно-зеленые холмы уходили вдаль к невысоким голубоватым горным хребтам на горизонте. Тут и там какой-нибудь холм возвышался над своими соседями; внизу ступенями террас поднимались виноградники, оставлявшие самую вершину густым зарослям деревьев. Но земля тоже была покрыта шрамами, как видимыми, так и скрытыми от человеческих глаз.
«Лянчия» проехала по мосту через Тиссу — по мосту, когда-то соединявшему две половины деревни Молнар.
— Невероятно, — сказала Джесси. — Она
— Это было бы гораздо гуманнее по сравнению с тем, что произошло на самом деле, — заметил Джэнсон.
Он прочитал, что зимним днем 1945 года части Красной Армии спускались с этих гор, а одна из гитлеровских дивизий решила устроить им засаду. Когда советская артиллерия выехала на дорогу вдоль берега Тиссы, немецкие солдаты и бойцы отрядов «Скрещенные стрелы» [47] попытались отсечь ее от главных сил. Это им не удалось, но русские понесли большие потери. Командование Красной Армии решило, что жители деревни знали о засаде. Венгерским крестьянам надо было преподать хороший урок, заставить их заплатить кровью. Деревня была сожжена дотла, а ее жители перебиты.
Изучая подробные карты гор Букк, Джесси обнаружила, что в том месте, где на довоенных картах была изображена деревня, на послевоенных атласах не было ничего. Она исследовала плотно покрытые топографическими значками листы в мощную лупу, отмеряла расстояния чертежной рейсшиной: ошибки быть не могло. Отсутствие Молнара было красноречивее наличия деревни.
Они подъехали к придорожной закусочной. У длинной бронзовой стойки сидели двое мужчин, потягивая светлое пиво. Их одежда выдавала в них крестьян: застиранные бурые рубашки и старые синие джинсы, точнее советский эрзац. Они никак не отреагировали на появление двух американцев. Бармен молча проводил Джэнсона и Джесси взглядом. На нем был белый фартук; он старательно оттирал стойку грязным полотенцем. Большая залысина и темные мешки под глазами старили его.
Джэнсон улыбнулся.
— Вы говорите по-английски? — спросил он бармена.
Тот кивнул.
— Видите ли, мы с женой туристы, осматриваем достопримечательности Венгрии. Но при этом мы также ищем свои корни. Вы понимаете?
— Ваша семья есть из Венгрии? — бармен говорил по-английски с сильным акцентом, но быстро.
— Моя жена родом отсюда, — уточнил Джэнсон. Улыбнувшись, Джесси кивнула.
— Прямой потомок мадьяр.
— Понятно.
— Согласно семейному преданию, ее прадедушка родился в деревне Молнар.
— Ее больше нет, — сказал бармен.
Джэнсон пришел к выводу, что он гораздо моложе, чем казалось на первый взгляд.
— Как фамилия?
— Киш, — сказал Джэнсон.
— В Венгрии Киш — как Джонс в Америке. Боюсь, информации есть очень мало.
У него был спокойный, вежливый, сдержанный голос.
Джэнсон решил, что этот человек определенно не похож на обычного сельского бармена. Когда он отступил назад, стала видна грязная горизонтальная полоса, пересекающая фартук в том месте, где его солидное брюшко терлось о стойку.
— Интересно, а здесь не осталось никого, кто помнил бы старые времена? — спросила Джесси.
— Кто здесь есть еще? — В этом вопросе прозвучал вежливый вызов.
— Ну... быть может, один из этих господ?
Бармен указал на одного из посетителей подбородком.
— Он даже не настоящий мадьяр. Он палоч. Очень старый диалект. Я его понимаю плохо. Он понимает наше слово «деньги», я понимаю его слово «пиво». Так мы и разговариваем. Больше я ни о чем его не спрашиваю. — Он перевел взгляд на второго крестьянина. — А это русин. — Бармен пожал плечами. — Больше я ничего не говорю. Его форинты не хуже, чем у других.
Это выражение демократических убеждений говорило как раз об обратном.
— Понятно, — сказал Джэнсон, гадая, чего хочет добиться бармен рассказами о местной межнациональной напряженности: разговорить своего собеседника или, наоборот, заставить его замолчать. — А здесь в округе не осталось никого, кто помнил бы старые времена?
Человек за стойкой провел тряпкой по пятну, оставив на бронзовой поверхности несколько волокон.
