Директива Джэнсона полностью

Что с ним сделали?Негодяи сломили его тело или его дух? Тело, знал по собственному опыту Джэнсон, исцеляется гораздо быстрее. Дыхание Новака было хриплым, свидетельствующим о том, что у него пневмония, застой жидкости в легких, вызванный сырым воздухом подземелья, насыщенным спорами плесени. Но слова, которые он произнес, показались Джэнсону странными.

— Вы работаете на него,— сказал Новак. — Ну конечно. Он сказал, что остаться должен кто-то один!Он знает, что, когда я уйду с дороги, никто не сможет его остановить!

Эти слова были произнесены с настойчивостью, заменявшей разум.

— Мы работаем на вас, -заверил его Джэнсон. — Мы пришли за вами.

В беспокойно мечущихся глазах великого человека мелькнул ужас.

—Вы не сможете его остановить!

— О ком вы говорите?

— О Петере Новаке!

— Но ведь вы и есть Петер Новак.

— Ну да!Разумеется!

Вытянув руки по швам, он расправил плечи, словно дипломат на официальном приеме. Неужели он лишился рассудка?

— Мы пришли за вами, — повторил Джэнсон, пока Катсарис подбирал ключ из связки к замку в камере Петера Новака.

Наконец решетка распахнулась. Некоторое время Новак стоял, не двигаясь. Осмотрев его зрачки в поисках следов применения наркотических веществ, Джэнсон пришел к выводу, что единственным наркотиком, от которого страдал Новак, была психологическая травма пребывания в плену. Этого человека трое суток держали в кромешной темноте, несомненно, обеспечивая в достатке едой и питьем, но полностью лишив надежды.

Джэнсон узнал этот синдром, узнал симптомы травматического психоза. В том пыльном ливанском городишке он сам пережил нечто подобное. Непосвященные ждут, что заложники падут на колени, выражая признательность своим освободителям, или присоединятся к ним, чтобы сражаться плечом к плечу, как это показывают в кино. Однако в действительности так происходит крайне редко.

Бросив на Джэнсона отчаянный взгляд, Катсарис многозначительно постучал по часам. Каждая лишняя минута еще больше увеличивала риск.

— Вы сможете идти? — спросил Джэнсон, значительно резче, чем рассчитывал.

Новак ответил не сразу.

— Да, — наконец сказал он. — Думаю, смогу.

— Нам нужно немедленно уходить.

— Нет, — решительно возразил Петер Новак.

— Пожалуйста. Мы не можем терять времени.

По всей вероятности, Новак стал жертвой смятения и дезориентации, обычных для пленников, неожиданно обретших свободу. Но нет ли здесь чего-то еще? Нет ли у него стокгольмского синдрома? Не чувствует ли себя Новак обманутым своим знаменитым компасом моральных убеждений?

— Нет — я здесь не один! — прошептал он.

— О чем это вы? — оборвал его Катсарис.

— Здесь еще кто-то есть. — Новак закашлялся. — Еще один заключенный.

— Кто? — спросил Катсарис.

— Американка, — сказал Новак, махнув рукой в конец коридора. — Без нее я никуда не пойду.

— Это невозможно! — воскликнул Катсарис.

— Если мы бросим ее здесь, ее убьют. Убьют немедленно!

Взгляд гуманиста наполнился просьбой, затем приобрел властность. Прочистив горло, он облизнул потрескавшиеся губы и шумно вздохнул.

— Я не могу допустить, чтобы ее смерть легла тяжким грузом на мою совесть. — Его английский язык был аккуратным, точным, с едва уловимым венгерским акцентом. — И не хочу, чтобы она легла на вашу совесть.

Джэнсон понял, что к пленнику постепенно возвращается самообладание, он начинает приходить в себя. Пронзительный взгляд черных глаз Новака напомнил ему, что перед ним не простой человек. Этот аристократ с рождения привык повелевать миром по своему усмотрению. У него был к этому особый дар, дар, который он использовал на благо всего человечества.

Джэнсон посмотрел Новаку в глаза. Тот и не думал отводить взгляд.

— Ну а если мы не можем...

— В таком случае, вам придется оставить меня здесь.

Эти слова, произнесенные с трудом, нетвердым голосом, тем не менее не допускали возражения.

Джэнсон изумленно смотрел на стоявшего перед ним человека.

У Джэнсона на лице задергалась жилка. Новак заговорил снова:

— Сомневаюсь, что, планируя освобождение заложника, вы предусмотрели вариант с его нежеланием выходить на свободу.

Не вызывало сомнений, что мозг Новака по-прежнему работает с молниеносной быстротой. Он, не задумываясь, разыграл свой главный козырь, сразу дав понять Джэнсону, что дальнейшие переговоры бесполезны.

Джэнсон и Катсарис переглянулись.

— Тео, — тихо произнес Джэнсон, — давай ее сюда. Катсарис неохотно кивнул. И вдруг они оба застыли.

Шум.

Скрежет стали по камню.

Знакомый звук: скрип решетки, которую они сами открывали, спускаясь сюда.

Джэнсон вспомнил радостные крики солдат: theyiai.

Долгожданный гость, несущий им чай.

Джэнсон и Катсарис бегом бросились из тюрьмы в караульное помещение, залитое кровью. Послышалось позвякивание ключей, затем показался поднос — с кованым медным чайником и маленькими глиняными чашечками.

Показались руки, державшие поднос — очень маленькие. И наконец, показался и весь человек.