Резко отзывается о бегущих за границу: «Пускай бегут, а когда вернутся – их спросят, откуда пришли». Для человека, потерявшего с революцией достаток, дом, родных, здоровье, это весьма характерно.
В газетах помещены два крестьянских манифеста от 12 и 21 октября 1919 года, помеченные Нижним Новгородом, об избрании «Всероссийского крестьянского правительства». Правительство это Семенова, «как сына казака», предлагает «просить не только подчиняться Всероссийскому крестьянскому правительству, но и предложить звание русского крестьянского диктатора, как защитника единой России и крестьянства».
Конечно, оба манифеста изготовлены в Чите, изобретательных людей там, видимо, достаточно296.
Медведев сильно похудел и постарел: «Дела в общем неважны, массы вырываются из рук и лезут на рожон».
Худые вести и из Сибири: полная и окончательная разруха и поголовный тиф, уносящий тысячи жертв297. Возникает мысль о буферном государстве на всей территории к Востоку от Байкала.
Сегодня большой день – праздник пролеткульта, трехлетняя годовщина великой русской революции.
Весь город в красных флагах, красных арках и красных знаменах.
Горячий красный цвет – в лучах чудесного солнечного дня – цвет горячей человеческой крови – самый яркий выразитель настроений, двигающих на борьбу за право и счастье.
И парад войск, спокойно, в образцовом порядке проходивших по улицам города, и шествие профессиональных союзов, стройно поющих гимн революции, с красными ленточками на груди, с красными флажками в руках, и резвые колонны детей с звонкими перекатистыми звуками «ура» – исключительное зрелище.
Откуда это народ научился такой дисциплине?
Где научилась вольной песне вчерашняя Мавра-кухарка, смело марширующая в ногу с рабочим под звуки духового оркестра?
Кто эти молодые девушки, голоса которых так звонко дрожат среди нескольких хриплых густых голосов почтенных бородатых и бритых рабочих и трудовой интеллигенции?
Где-то сзади ухает «Дубинушка». «Никак за дубину берутся?» – умиленно резюмирует женщина, пробирающаяся среди чинной, заполнившей тротуар толпы.
Ни городовых, ни криков, ни ругани, ни грубых толчков. Кто владеет волшебной палочкой, устанавливающей этот порядок?
Его Величество Народ празднует и веселится, он производит смотр своим силам. Силы эти внушительны, в них как-то растворились, утонули все интервенты, а их немало, словно удивились и испугались той мощи, которую продемонстрировал сегодня перед ними великий и в своих страданиях русский народ.
«Чудесно, – обращается ко мне сосед, военнопленный, ремесленник из Лейпцига, – только ваша безгранично мощная и богатая страна, не теряя бодрости, может выдерживать эти годы ужасной гражданской войны. Никто не выдержал бы и двух месяцев.
Не будь я женат, я не уехал бы отсюда, но семья не виновата и бросить ее я не могу. Я видел начало революции в Самаре и теперь здесь – какая разница».
Рядом слегка выпивший и довольно грязно одетый рабочий приставал к двум японским солдатам, мирно глазевшим на шествующую революцию, а затем к чеху и ругал их за интервенцию: «Много вы нашей крови пролили, а все-таки наша взяла». Это единственный пьяный, которого я видел за целый день, и у меня мелькнуло подозрение, не был ли этот малый выпущен с определенной провокаторской целью: уж очень резала глаз эта грязная хмельная фигура, и слишком назойливо задирал он иностранцев.
Шествие замыкали анархисты. На черном знамени – золотая надпись: «Мир хижинам, смерть дворцам, смерть капиталу и власти». Устарели эти лозунги. Капитала давно нет, по крайней мере в России, да и дворцов не так уж много в соломенной стране. Как-то не было страшно от этих страшных слов. Это, пожалуй, наиболее слабое место в процессии. Кроме явных вырожденцев из студентов и просто хилых интеллигентов, под этим знаменем мирно шли самые обыкновенные и добродушнейшие Марфуши и Аннушки.
Процессия кончилась, но впечатление от нее осталось сильное.
Нараставшая тревога среди членов правительства и других представителей власти, а равно и среди общественных и политических деятелей, разбирающихся в создавшейся обстановке, не была напрасной. Грандиозная демонстрация во Владивостоке в день трехлетней годовщины русской революции имела по преимуществу моральное значение. Русская вооруженная сила была еще слишком слаба и неорганизованна, чтобы сделаться хозяином положения в Приморье, при наличии той реальной силы, которой обладала здесь Япония.
Течения об усилении и закреплении японского влияния на материке были еще слишком сильны, по крайней мере, в военных кругах Японии. Они находили поддержку в тех русских группировках, преимущественно осевших в Харбине и Чите, которые все свои расчеты в борьбе с большевизмом обосновывали всецело на широком содействии Японии, включительно до временного протектората над ее дальневосточными областями.
