Дисперсия полностью

– Звучит разумно, – нехотя признала Элис. – Значит, у тела нет другого выхода, кроме как идти на риск, перемешивая советы обоих родителей в надежде, что ребенок получит более высокие шансы на здоровую жизнь, чем мог бы, будь в природе универсальное правило, требующее всегда подражать строго матери или строго отцу.

Ребекка выразила согласие. – Судя по опыту разведения животных и наблюдения за человеческими семьями, оба родителя вносят в потомство равный вклад.

– И нет причин считать, что этот процесс будет протекать иначе, если отец и мать принадлежат к разным фракциям?

– Вряд ли, – ответила Ребекка. – В момент зачатия – если таковое вообще возможно – тело не может отличить фракции друг от друга. К тому же известны случаи, когда фермеры платили за возможность использовать быков-чемпионов из других городов, чтобы привнести их черты в поголовье собственного скота.

Элис до сих приходилось будто шарить в потемках, но теперь у нее, по крайней мере, появилось более четкое представление о конечной цели. – Если тело ребенка в равной мере наследует свои инструкции от обоих родителей, и родителям даже не нужно принадлежать к одной фракции, то все мы – в меру своего здоровья – по сути следуем одному и тому же алгоритму. К какой бы фракции мы ни принадлежали, процессы, посредством которых мы поддерживаем эту самую принадлежность – сопротивляясь дисперсии, затрагивающей неодушевленную материю – должны быть совершенно одинаковыми.

Ребекка была озадачена. – Я не понимаю, что ты имеешь в виду под словом «одинаковые». Ритеранский желудок поглощает ритеранскую пищу, а митонский – митонскую.

– Ты сказала, что у матки нет абстрактных представлений насчет родословной ее хозяйки, – ответила Элис. – Стало быть, и ритеранские желудок, легкие и печень не знают о том, что их обладатель родом из Ритера. Все мы определенно следуем одним и тем же правилам, которые дают разный эффект лишь в силу того, что конкретные органы находятся в разных местах. – Она подавила желание добавить: «И под местом я имею в виду вовсе не город, а часть двенадцатимерного пространства Тимоти». – Меры, которые мой организм предпринимает для поддержания собственной целостности, с его точки зрения, ничем не отличатся от того, что с аналогичной целью делает тело митонца.

– Они используют один и тот же механизм защиты, – согласилась Ребекка. – Хотя я не до конца понимаю, отчего ты придаешь этому такое значение.

– Потому между фракциями существует идеальная симметрия, – заявила Элис, – но отсюда вовсе не следует, что такой расклад был единственно возможным. Я могу без вреда для себя следовать отцовским инструкциям – то же самое было бы верно, если бы вы с отцом поменялись местами…, или ваш вклад перемешался как-то иначе. Если бы ты была родом из Боннертона, а он – из Дрейвиля, это бы ровным счетом ни на что не повлияло. Но не исключено, что где-то, в далекой стране есть деревня, жители которой не смогли бы зачать детей ни с одним из наших знакомых, поскольку инструкции, необходимые для выживания их потомства, не отвечали бы той же цели, окажись они задействованными в наших телах.

– Эмм… допустим. – В Ребекке вновь проснулось подозрение.

– Если Дисперсия принадлежит к седьмой фракции, – заключила Элис, – то шаги, которые она предпринимает для своего выживания, могут не иметь ничего общего с тем, что нужно для выживания нам. Переписав ее инструкции в нашу фракцию, мы можем носить их с собой, позволяя этой информации оставаться частью нашей плоти – но результат такого подражания будет совсем не похож на мою собственную, доброкачественную родословную. Скорее, это будет напоминать вынашивание ребенка, зачатого одним из обитателей этой мифической деревни.

– Боюсь, я потеряла нить разговора, – призналась Ребекка. – По-твоему, у жертв болезни был секс с гоблинами, и теперь они производят на свет нежизнеспособное потомство от этой запретной связи?

Элис взглянула на бумаги Тимоти. Ей хотелось сказать: «Если как следует присмотреться, все это есть в математических выкладках. Некоторые из переменных – всего лишь имена, которые можно переставлять безо всяких последствий. Другие же, напротив, отличаются, как верх и низ, как день и ночь».

Но в глазах ее матери все это было не более, чем работой счетовода.

– Не страшно, – сказала она. – Я и сама пока что толком не понимаю, к чему все это идет. Дай мне еще немного подумать.

Во время похорон Элис держалась от семьи Тимоти на расстоянии. Чем еще она могла быть для них, если не напоминанием о той самой болезни, которая забрала их сына и брата?

Когда собравшиеся покинули кладбище, к Элис подошел незнакомый молодой человек. – Кажется, я видел вас в больнице, – сказал он. – Вы врач-исследователь?

– Скорее, ассистентка.

– Меня зовут Кристофер.

– Элис. – Она пожала ему руку.

– Приятно познакомиться. Тимоти все время о вас говорил.

От неловкости Элис отрывисто рассмеялась. – Я рада, что ему было кому пожаловаться на свою мучительницу.