– «Под кожей статуи Свободы», – непроизвольно ответил Любимов. – Это по стихам Евтушенко... вы, надеюсь...
– Конечно, знаю, – я улыбнулся и блеснул эрудицией: – У вас же были «Антимиры» по Вознесенскому? Я был на этом спектакле, мне очень понравилось. Надеюсь, вы всех больших поэтов нашего времени перенесете на сцену – Рождественского, Ахмадулину...
Он ненадолго задумался, выпав из реальности, а я воспользовался случаем и полюбовался на двустишие про богинь и баб с Таганки, которое располагалось прямо над его головой. С богинями у меня в жизни не складывалось, но одну «бабу с Таганки» я знал, смею надеяться, относительно хорошо. Я даже собирался на ней жениться.
– Хорошая идея... – задумчиво пробормотал Любимов. – Цикл поэтических спектаклей... Пожалуй, это может сработать... музыка, стихи, инсценировки... Да, надо посоветоваться с Людмилой... [2]
Во время этого бормотания он не обращал на меня никакого внимания, а затем и вовсе схватил ручку и начал делать наброски на первом попавшемся листке бумаги – записывал мысли на будущее, насколько я понял. С творческими людьми такое бывает.
Иссяк он минут через пять, исписав за это время три листка, а потом поднял на меня мутноватый взгляд.
– Так... Виктор? Да, Виктор. Виктор, а вы зачем пришли? – спросил он.
– По очень простому делу, Юрий Петрович, – я снова улыбнулся и выложил на стол один из конвертов с письмом анонима. – Прочитайте.
Он недоверчиво посмотрел на меня, на письмо, осторожно взял этот листок, вчитался... А потом внезапно отшвырнул письмо в сторону. Я даже вздрогнул от неожиданности.
– Пасквилянты! Недостойные люди! Как же они надоели!! – закричал он. – Мы такие письма мешками выкидываем, всюду пишут – и в горком, и в ЦК, и в министерство... и к вам тоже пишут, но они тоже к нам попадают.
Он резко сдулся и посмурнел.
– Что, и комиссии не присылают? – уточнил я. – Организации вроде нашей должны реагировать на сигналы граждан.
– Вот на это отреагируй! – почти приказал Любимов, подхватил моё письмо и кинул его в мою сторону – я еле успел подхватить. – Как будешь реагировать? Накажешь себя за то, что заделал ребенка одной из актрис нашего театра? Заставишь Танечку сделать аборт? Что выберешь?
– Для начала найду автора и выясню, откуда она узнала, где я работаю, – жестко ответил я.
– Почему она, а не он? – Любимов недоуменно посмотрел на меня.
– Странно было, если бы вопросами личной жизни Высоцкого был бы озабочен какой-нибудь мужик, – пояснил я. – Да и почерк больше похож на женский.
Почерк в письмах был почти каллиграфический – буковка к буковке, аккуратные завитки, ни одной помарки. Таким отличались те, кто учился много раньше «моего» Орехова – у них чистописание преподавалось на очень высоком уровне. Сам Орехов этой пытки счастливо избежал, ну а я, оказавшись в его теле, привнес ещё и свой почерк из будущего, который, может, и не был совсем убогим, но выглядел значительно хуже, чем упражнения природного троечника из не самой продвинутой сумской школы.
– Это ни о чем не говорит, – небрежно бросил Любимов. – И мужчины бывают разные, и почерк можно подделать.
– Можно, – согласился я, опустив замечание про «разных» мужчин. – Но искать я буду не по почерку, есть и другие методы, более точные. Но они требуют некоторых вещей, вот поэтому я к вам и пришел, Юрий Петрович.
– И что это? – он немного удивился. – Я не слишком сведущ в сыскном деле.
– Зато у вас есть контрамарки, – откровенно сказал я. – А контрамарки на Таганку обладают очень неплохим свойством – они размягчают сердца и открывают двери. Так что если вы сможете выделить пару штук...
– Ах, это, – облегченно сказал Любимов, который, кажется, был уверен, что я заставлю его надеть темные очки и отправиться по следу преступника. – Контрамарки есть, конечно. Вам точно хватит пары? И у нас сейчас нет спектаклей, мы начинаем работать в конце августа.
– Знаю, – кивнул я. – Открытие сезона, переполненный зал... двух контрамарок на этот праздник жизни вполне достаточно. Известно, что будете представлять?
– «Доброго человека», конечно, – слегка покровительственно откликнулся он. – У нас это традиция, с этого спектакля театр начинался.
Он покопался на столе, потом залез в ящики стола, погремел там чем-то – и добыл несколько картонных карточек со знакомой эмблемой. Что-то написал на них и подал мне через стол. Я взял и прочитал – 26 августа, 7 ряд, места 13, 14, 15 и 16. Четыре штуки. Щедрость этого человека не знала границ.
– Все первые ряды на эту дату уже распределены, – как-то виновато сказал Любимов. – Сам понимаешь...
Ну да, горком, ЦК, министерство – ну и наше ведомство. Да и МВД наверняка в стороне не стоит.
– Этого вполне достаточно, спасибо вам огромное, – искренне сказал я.
Я был уверен, что контакт Лёшки вполне может посидеть и на балконе – и остаться абсолютно счастливым. Но предлагать такое Любимову я не стал. Он и так сделал максимум возможного.
– Надеюсь, что этого достаточно... – сказал он. – Ради Танечки – ты только скажи, что нужно, в кровь расшибусь. А у вас... у вас всё серьезно?
