Это была классическая ловушка, я даже мысленно поаплодировал коллеге. На этот вопрос невозможно ответить односложно – ни «да», ни «нет». Якобсон уже признал, что подписывал то заявление и не мог отказываться от своих слов – к тому же его подпись действительно подтверждалась той самой диссидентской «Хроникой». Но отвечать «да» на всё остальное – значит признать, что он имеет отношение к изданию этой «Хроники» и получить несколько новых вопросов, отвечать на которые так или иначе всё равно придется. Нормальным ходом в такой ситуации был бы призыв к следователям не смешивать твердое с зеленым и задавать вопросы по одному. В моем будущем за то, чтобы избегать подобных ловушек, отвечал адвокат. Здесь свидетель или подследственный должен был сам увидеть подводные камни в невинном вроде бы вопросе и суметь увернуться. К исходу второго часа беседы это очень и очень затруднительно.
Якобсон ловушку увидел, но попытался её избежать самым нерациональным способом.
– Я не имею отношения к изданию «Хроники текущих событий», – твердо сказал он. – И не могу сказать, как заявление попало в один из выпусков. Когда я подписывал, других подписей на заявлении не было.
Он думал, что обыграл нас и, кажется, немного торжествовал.
– А что вы собирались делать с подписанным заявлением? – очень скучно спросил Бардин.
– Отправить в редакцию «Правды»!
– Зачем? – мне действительно стало интересно.
– Чтобы там знали, что не все поддерживают это преступление против человечности, – объяснил Якобсон.
– А в редакции радиостанции «Свобода» это заявление, значит, оказалось помимо вашего желания? – уточнил Бардин.
– Д-да... – Якобсон сбился.
Видимо, понял, к чему всё идет.
– Что ж... так и зафиксируем в протоколе, – Бардин кивнул и склонился, а его перо забегало по бумаге. – Кого вы подозреваете в том, что он или она выкрали ваше заявление, предназначенное для газеты «Правда», и отправили его за рубеж, в редакцию враждебной Советскому Союзу радиостанции «Свобода»? Заявление хранилось у вас дома? Кто имел доступ в вашу квартиру?
Все эти вопросы он задавал размеренно, не прекращая писать, и с каждым словом ужас на лице Якобсона становился всё более явным, а само лицо по цвету начало походить на цвет рубашки. Я даже подумал, что его прямо тут, в кабинете, хватит удар – и пиши потом рапорта, почему мы потеряли одного из свидетелей.
***
Якобсон продержался ещё полчаса, но потом всё-таки сдался. Правда, его показания не вполне соответствовали тем данным, что имелись у нас, но это были даже не трудности, а так, обычные рабочие моменты, которые решались, например, очной ставкой. Но от «Хроники» он открещивался так, словно своими вопросами мы вешали ему на шею мельничный жернов, причем делали это непосредственно рядом с глубоким водоемом. Я уже было подумывал плюнуть на эту часть наших интересов и удовлетвориться тем, что есть, но в этот момент Бардин снова поднял свою репутацию в моих глазах.
– Скажите, Анатолий Александрович, а как, по вашему мнению, ваше заявление оказалось в этом издании? – спросил он. – Его же кто-то должен был передать, и если это не вы, то кто? Гражданка Баева, гражданка Горбаневская, гражданин Красин или, может, гражданин Якир? Вы можете не знать этого точно, но это был один из тех, кто подписывал.
– Я... – Якобсон запнулся. – Я не знаю. У меня нет предположений, кто это мог быть.
– Жаль, жаль... – осуждающе покачал головой Бардин. – Ничего страшного, мы обязательно в этом разберемся.
– Анатолий Александрович, а вы не знаете, кто проверяет правдивость той информации, которая исходит из националистических кругов Украины и прибалтийских республик? – вдруг спросил я.
Бардин посмотрел на меня с легким осуждением.
– А что такое? – резковато спросил Якобсон. – Там обычно всё правда. И почему вы называете их националистическими? Ещё скажите – нацистскими?
– Могу и так сказать, – подтвердил я. – В годы Великой Отечественной войны прямо под Ригой немцы устроили концлагерь Саласпилс. Это такой район, там сейчас мемориальный комплекс. В этот лагерь свозили женщин и детей отовсюду, в сорок третьем, когда наши наступали, немцы угоняли советских людей селами и городами... Женщин убивали, детей... тоже убивали, но не сразу, у них кровь брали для солдат. Русские, украинцы, белорусы, евреи... много всяких национальностей. А вот присматривали за порядком там вспомогательная полиция, они так их называли. Из литовцев. Многих после войны поймали, кого-то расстреляли, кого-то сослали, кого-то посадили. Они как раз сейчас начали на свободу выходить – ну, кто выжил, конечно. Год, два назад, потому что двадцать пять лет, тогда такой максимальный срок был. И внезапно с прошлого года в Литовской ССР начались самосожжения молодежи, которая «Хроника» освещает более чем подробно – кто, когда, почему. Как там было в последнем выпуске – «За свободу Литвы». Свободу от чего, Анатолий Александрович? Ведь вы же согласны с этим лозунгом, если публикуете его рядом с теми событиями, которые касаются непосредственно вас?
