Он хитро посмотрел на меня с очевидной целью – не поддамся ли я на провокацию, не скажу ли, как продвигается следствие. В следственном изоляторе самый главный недостаток – отсутствие информационного шума, ну а следователь Трофимов, который был как бы куратором Якира, не был склонен к излишним откровениям, так что тот в каком-то смысле пребывал в очень неприятном вакууме.
– Такой у него стиль работы, – равнодушно ответил я. – Меня он вполне устраивает. Так зачем позвали, Петр Ионович? У меня действительно много дел.
Он чуть погрустнел – видимо, понял, что на откровения и меня раскрутить не получится. Но говорить продолжил бодро, словно всё шло по его плану.
– Да понравился ты мне, чекист, решил я тебе подарочек сделать, – сказал Якир. – Ещё с первого раза понравился. А следователь... ну пусть будет, я разных повидал в своё время... этот не худший. А ты – понравился. Только не напоминай, что Чрезвычайку закрыли давно, всё равно вы – чекисты, были ими всегда и сейчас остались.
– Да и пусть, – покладисто согласился я. – Чекист так чекист, мне даже лестно. Но вы переходите к делу.
– К делу... – он посмурнел. – Если к делу... что будет, если я признаю вину по всем пунктам? Например, завтра же?
***
Это было неожиданно, и я на несколько мгновений впал в ступор. Во время предъявления обвинения Якир отказался признать себя виновным, и пусть его признание нам особо и не было нужно, с ним работать было бы много легче. Особенно если бы он не юлил на допросах, а спокойно отвечал на вопросы следователя, называл бы какие-то фамилии, которые попадали бы к нам в разработку. Конечно, он и так их называл, но в час по чайной ложке, что раздражало неимоверно. Так что на его вопрос следовало ответить правильно – так, чтобы не спугнуть и не наобещать лишнего.
– Если конкретно для вас – могут быть определенные послабления в режиме содержания, – сказал я. – Но признание и на вас накладывает обязательства – вы больше не сможете отвечать уклончиво или посылать следователя по матушке. Ну и на суде сотрудничество со следствием всегда учитывалось. Я знаю случаи, когда за такое сотрудничество давали срок меньше меньшего – знает, наверное, этот термин?
– В курсе, – он кивнул. – А вы на это готовы пойти?
Я пожал плечами.
– Я недавно разговаривал с одним из ваших... ну пусть будет единомышленником, – сказал я. – И в нашей беседе прозвучала такая сентенция – у КГБ нет цели посадить всех за решетку. Что бы вы, Петр Ионович, не думали, сталинские времена закончились навсегда, сейчас мы работаем совершенно иначе. Даже больше скажу – нам так проще...
– Эх, чекист, не знаешь ты, что такое сидеть пару дней на допросе, когда следователи один другого сменяют, а тебе за закрытые глаза – резиновым шлангом по почкам...
– Петр Ионович... а вы-то откуда это знаете? Я ваше дело читал, у вас ничего подобного не было. Вам, наверное, Александр Исаевич Солженицын что-то рассказал? Ну, неважно, – я отмахнулся, как от чего-то мелкого. – Вы, Петр Ионович, взрослый человек, сами прошли через эту систему... сколько следователей и оперативников занимались вашим делом?
– Один... один следователь, – он недоуменно посмотрел на меня, и я поощрительно кивнул. – Про оперативников не помню.
– А сколько с вами тогда в следственном изоляторе человек сидело?
– Ну... – он помолчал, видимо, припоминая, – наверное, человек пятьдесят.
– Вот, пятьдесят. Чтобы к каждому приставить бригаду следователей, которая будет круглосуточно бить подследственного резиновым шлангом, нужно – сколько следователей? Около двухсот, в четыре смены. В реальности же тот следователь, который занимался вами, одновременно вёл ещё десять-пятнадцать дел. То есть на всю вашу ораву надо было всего четыре-пять следователей. Думаю, на самом деле их было два-три, поэтому и сидели в вашей камере пятьдесят человек, а не столько, сколько положено по нормам.
– Ты к чему это всё?
