Мы обсуждали разные вопросы, начиная с религии вплоть до европейской политики, потому что ее жажда знания казалась ненасытной. Но больше всего ее интересовало положение дел в стране зулусов, которое мне было хорошо известно как человеку, принимавшему участие в ее истории и пользовавшемуся доверием в королевском доме, а также как белому, понимавшему планы буров и губернатора Наталя.
– Если старый король Панда умрет, – спрашивала она меня, – кто из его сыновей будет его преемником – Умбелази или Сетевайо? Или если он не умрет, кого из них он назначит своим наследником?
Я ответил, что я не пророк и ей лучше спросить об этом Зикали Мудреца.
– Это очень хорошая мысль, – сказала она, – но мне не с кем пойти к нему, так как мой отец не позволит мне ходить с Садуко. – Затем она захлопала в ладоши и прибавила: – О Макумазан, сведи меня к нему. Мой отец доверит меня тебе.
– Да, я полагаю, – ответил я, – но вопрос в том, могу ли я себе доверить?
– Что ты хочешь этим сказать? – спросила она. – Ах, я понимаю! Так, стало быть, я значу для тебя больше, чем черный камушек, годный только для игры.
Я думаю, эта моя неудачная шутка в первый раз заставила Мамину призадуматься. Во всяком случае, после этого ее обращение со мной изменилось. Она стала очень почтительной, прислушивалась к моим словам, как будто они были невесть какой мудростью, и часто я ловил на себе ее взгляд, полный восхищения. Она стала делиться со мной своими заботами и своими надеждами. Она спрашивала меня относительно Садуко. На этот счет я ответил ей, что если она любит его и ее отец разрешит это, то лучше ей выходить за него замуж.
– Он мне нравится, Макумазан, хотя иногда он мне надоедает, но любовь… О, скажи мне, что такое любовь, Макумазан?
– Я думаю, – ответил я, – что в этом вопросе ты более сведуща и могла бы меня научить.
– О Макумазан, – ответила она почти шепотом, опустив голову, – разве ты когда-нибудь дал мне возможность?!
– Что ты этим хочешь сказать, Мамина? – спросил я, начиная нервничать. – Как мог я… – И я остановился.
– Я не знаю, что я хочу сказать, Макумазан, – воскликнула она, но я хорошо знаю, что ты хочешь сказать, – что ты белый, как снег, а я черная, как сажа, и что снег и сажу нельзя смешать вместе.
– Нет, – серьезно ответил я, – и снег и сажа в отдельности красивы, но при смешивании дают грязный цвет. Я не хочу сказать, что ты похожа на сажу, – прибавил я поспешно, боясь ее обидеть. – У тебя цвет кожи, как твое запястье. – И я дотронулся до бронзового браслета на ее руке. – Очень красивый цвет, Мамина, как и все в тебе красиво.
– Красиво, – сказала она, тихонько заплакав, что вывело меня из равновесия, так как я не переношу женских слез. – Как может быть красивой зулусская девушка?! О Макумазан, природа плохо поступила со мной, дав мне цвет кожи моего народа, а ум и сердце твоего. Если бы я была белая, то моя, как ты называешь, красота принесла бы мне пользу, потому что тогда… тогда… ты не можешь догадаться, Макумазан?
Я покачал отрицательно головой и в следующую минуту пожалел, потому что она начала объяснять.
Опустившись на пол (мы были совершенно одни в хижине), она положила свою красивую голову на мои колени и стала говорить тихим, нежным голосом, прерываемым иногда рыданиями.
