Йер все далось ужасно тяжело — еще в дороге навалилась жуткая усталость и валящая с ног головная боль — гудел затылок, а виски ломило до того, что они будто разрывались. В голове ворочались далекие, но давящие мысли, от каких ей было только хуже: что она теперь поволочет с собою память о всех тех, кто не доехал, кто сгорел в ее огне — все лица отпечатались перед глазами, и она могла бы без усилий разглядеть хоть обгорающего Юнгина, хоть молодого серого плаща, хоть двух еретиков, что оказались один на другом, точно любовники, и вместе же и сгорели…
На стоянке, пока все возились, она несколько раз находила взглядом Йергерта — само собою вышло — и невольно вспомнила отъезд — его и собственный.
Седой и сросшийся с тенями Гертвиг шкандыбал вниз по дороге через двор, а подойдя, позвал ее в сторонку и, вцепившись пальцами до боли, просил с живостью, какой в нем сложно было ожидать. Глаза блестели несмотря на пасмурность тоскливой осени.
Просил он об одном: узнать выжил ли сын. За годы о нем ни единой весточки, и чудилось, что Гертвиг до сих пор держался лишь затем, чтобы узнать уже наверняка, лишился он всего или же оставалось еще что-то, стоящее того, чтобы побарахтаться.
Кожа до сих пор хранила ощущение его невыносимо цепкой хватки, его лихорадочный взгляд все горел перед глазами.
“Это ты та девочка, что Йергерту покоя не давала?” — так спросил он. Безымянная, безликая, простая девочка, не дочь гнилого Рода Линденау и не еретичка — попросту никто и для того, кто отдал на холме под липами так много.
Теперь эта девочка еще раз встретила того, кто никогда не видел ее безымянной или же безликой.
Йергерт причинил ей много зла, и даже эти одинокие последние года — его стараниями. И теперь, когда все наконец-то должно было измениться, она святотатствует и жжет тела из-за того, что и теперь он не желает отставать.
Сквозь усталость шевелилась злость. Бессильная и приглушенная, она была привычная, родная… утешительная. С ней было спокойнее, с ней Йер могла все, что угодно, лишь бы Йергерт знал: нет ничего такого, что она не сможет. Перед ним она не знала слабости.
А слабостей у нее много — это ей отлично показал позорный жалкий бой, что чуть не стал последним.
Она знала, что чуть было там не умерла, но все еще не в состоянии была это осмыслить, испугаться. Это будет после — когда перестанет так невыносимо болеть голова.
Мигрень никак не проходила, и Йер наконец сдалась.
Колдуньи вились общей стайкой, и от их движения в глазах рябило. Йер не в силах была разглядеть, кто там целительница, а кто нет.
— Ты что? — позвали ее. Голос она прежде слышала и, щурясь, разглядела рыжую.
Потом все провалилось в черноту, и Йер опомнилась тогда лишь, когда от прикосновения холодных рук пошла приятная волна, унесшая с собою боль и вымотанность. Йер почудилось, что воздух стал прозрачнее и чище, вдох впервые проник дальше глотки.
— Я… Спасибо… — голос едва прозвучал, но до смешного мелкая целительница все-таки разобрала.
— Это от меня спасибо, — прозвучало рядом.
Йер вдруг обнаружила себя сидящей, и ее придерживала за плечо все та же рыжая — Йола́нда, как она теперь припоминала.
— Мне за что?
— Я тебя видела. Во время нападения. Ты билась, пока мы все прятались, молились, чтоб нас не заметили.
Она говорила искренне, и оттого слова звучали только большим унижением — Йер чуть не сплюнула: как будто ее было, за что поблагодарить. Она сражалась только потому, что не додумалась укрыться.
Но сквозь горечь она все-таки заметила: к ней потеплели. Меньше сторонились, не смотрели волком, рыжая и вовсе будто приняла одной из них — уже не проклятая Мойт Вербойн, своя. Враг сплачивал.
— Значит, ты из самого́ Лиесса? — больше констатировала, чем спросила рыжая Йоланда.
Йер кивнула, а потом подумала, добавила из вежливости:
— Ну а ты?
— Хойм. Это фогтство ниже…
— Да, я знаю.
— Ну вот мой отец в нем фогт. Когда я оказалась чародейкой, он отдал меня быть орденской сестрой, чтоб дар не пропадал зазря. А как тебя в Лиесс-то занесло?
— Да бабка была настоятельницей, — лучшего ответа у Йер не было.
— А-а-а. Ну, повезло. Я вот всю жизнь смотрела из долины и гадала, как оно — жить наверху, в столице. Больше всего — в ночи Лунного Огня, когда весь склон горел зеленым.
Йер не знала, что ей отвечать, кивнула. Ей на счастье к ним проталкивалась девушка в сером плаще — но не целительница. Чародейкам из незнатных орденскими сестрами не быть, но тех, кто годен, гнали на войну со всеми, и Йер силилась не вспоминать, чего ей стоило заполучить орденский плащ и оказаться здесь, не спрашивать себя теперь, когда в том смысла не было, а точно ли оно того в конце концов-то стоило.
— Йо́лла, я тебе все постелила.
— Да, спасибо, — мельком отмахнулась та и продолжила для Йер: — Знакомься, это Дре́га. Мы учились вместе и сдружились, так что я уговорила отца, чтобы он ее при мне оставил и взял в Орден, как полусестру. Кто ж знал, что из-за этого мы обе тут окажемся!
