— Ты знаешь. Йишке стукнуло тринадцать. Для нее это последний год.
“А я причем?”
— Выходит, так.
— Я не хочу, чтобы она закончила в доме терпимости. Ей нужно подыскать другое место.
“Подыщи”.
— И что ты хочешь от меня?
Йотван вздохнул. По виду ясно — весь уже извелся и не в первый раз об этом думал, только все одно — с годами девка в ум входить не собиралась.
— Ты ведь давно уже здесь настоятельница, много девок выпустила… Присоветуй что. Я оббежал уж всех — никто не хочет ее брать, а тут оставить не получится — Орден ее в дом терпимости отдаст. В конце концов, поузнавай — может быть, кто…
Йегана повела рукой, отмахиваясь, останавливая болтовню.
— Я поняла тебя. — Она в задумчивости помолчала, взвешивая, стоит ли ей продолжать. — Только сперва подумай сам: а может ей и лучше будет там, в доме терпимости? Ведь для того эти дома и создавались. Для таких вот, как она. Тем более, там она будет под присмотром матери.
Йотван мгновенно вспыхнул:
— Нет! Ты ведь не хуже меня знаешь, что ее там ждет. Безмозглую не жалко будет под любого подложить — не скажет ничего, — выплюнул он.
— Послушай, — женщина вздохнула тяжело и утомленно, — ты же должен понимать: такие, как она, живут либо в семье, где слуги приглядят, либо в домах терпимости. Иного не дано. Не хочешь в дом терпимости — возьми себе жену, устрой ее жить в городе и сбагри девку ей — пускай заботится.
Хватило взгляда, чтоб понять ответ.
Йотван молчал и тяжело дышал. Скрипела кожа стиснутых в руке перчаток.
— Не говори такого больше никогда.
“Ах да, — подумалось Йегане, — так и было ведь в тот раз”. Ей стоило бы устыдиться, что невольно ткнула в самое больное, но для этого она была слишком утомлена. Поэтому она лишь чуть скривилась.
— Я поузнаю, но только не надейся зря.
Отрывистый кивок. Косящие глаза, смотрящие в окно, как прежде и она сама.
— Пообещай только одно: что в дом терпимости ты ее не отдашь.
Йегана только покачала головой — что толку обещать, если не ей одной решать.
Они сидели в тишине, и женщина помимо воли снова обратила взгляд в долину. В предместьях отдыхали убранные поля табака, а осень перекрашивала рощи и леса в красно коричневый.
И много лет спустя Йегана не привыкла — все ждала веселой желтизны, какой расцвечивались липы в роще у холма. Сейчас там лили бы дожди, и бабы с детворой из лишке бегали бы в рощи по грибы, а липкие туманы, розовеющие в догорающих лучах, лизали заливной луг в пойме рек. Так было в Линденау каждый год.
Хотелось бы ей знать, что там теперь, кто нынче правит замком. Хотелось бы ей позаботиться о нем — никто другой не станет.
— Скажи-ка мне… — негромко начала она. Раздумывала, стоит ли ей спрашивать — она сама всегда усердно избегала этой темы. — Та девка, что ты притащил…
— Что с ней?
В растерянности, прозвучавшей в голосе, читалось, что все его мысли о другом.
Их оборвал внезапный заполошный топот. На миг Йегане стало легче — не придется договаривать и ждать ответ. Пять лет она тихонько наблюдала за девчонкой и не знала, как с ней быть. Пока что она не готова была что-то с этим делать, хотя знала: рано или поздно ей придется что-то с ней решить.
В дверь залетел мальчишка-полубрат, вцепился пальцами в косяк и загнанно дышал.
— Ну что там в этот раз?
— Брат Йотван… из фирмария послали… — он вставлял речь между вдохами. — Там девка эта слабоумная…
— Что с ней? — Йотван вскочил.
— Да вроде как с коровьим пастинаком она что-то сделала… Вся морда в волдырях…
Он выскочил из кабинета раньше, чем дослушал, отпихнув мальчишку прочь. Йегана утомленно посмотрела вслед, прекрасно понимая: не к добру.
Фирмарий всегда полнился особой атмосферой, залежавшейся под сводом стрельчатого потолка. Даже в моменты суеты казалось, что вокруг царил покой, и никакая беготня не прогоняла его из углов и арочных пролетов меж нервюр.
Так было и теперь. Просторный светлый зал делили занавеси, колыхающиеся на сквозняке, меж них порой мелькали силуэты. Снизу, из предместий долетал бой мельничных колес.
Йотван запыхался пока бежал — с другого конца замка вышло далеко. Он чуть затормозил в дверях, чтоб отдышаться, и углубился в марево занавесей, зло откидывая их с пути.
Его ждала паскудная картина: Йишка лежала слабая и хнычущая, явно чем-то одурманенная, руки ее, забинтованные, примотали к койке, а целительница медленно возилась с терпко пахнущим компрессом на лице. Рядом сидела Вельга, помогала той.
— Что с ней случилось? — Йотван подошел поближе.
Под компрессом вспухли волдыри, огромные и желто-водянистые, закрывшие собой весь глаз. Один или два содраны.
Женщины посмотрели на него. Целительница — утомленная, а Вельга — как обычно напряженная и нервная.
— Додумалась смотреть в коровий пастинак, точно в подзорную трубу.
— Небось кто из приютских подучил, — добавила целительница. — По весне все время с ним играли, только прошлогодний-то он безобидный.
Вельга чуть поморщилась.
— К тому же им-то достает мозгов хотя бы уж не прислонять, а эта прямо к глазу прижимала.
— Какая сука ей такое подсказала?
Женщины уставились на Йотвана — одна с заметным скепсисом, вторая — с раздражением.
