— Наверное, тебе здесь одиноко, — произнес он вдруг.
Она от неожиданности вздрогнула — задумалась и не заметила, когда он раскурил табак. Легчайший сизоватый дым вился над трубкой, запах с ноткой терпкой горечи свербел в носу. Ей хорошо была знакома его странная привычка: он всегда закуривал от магии, не от обычного огня, и объяснял: им, магам, это сделать не так просто, как колдуньям — дар мужчин не годен для того, чтоб зачерпнуть всего-то кроху силы из-за грани, и им проще спалить город, чем разжечь одну искру. Поэтому они учились для таких вот мелочей использовать энергию, пронизывающую все вокруг — так дольше и сложнее, и порой ему случалось с полминуты ждать, пока займется хоть один листок, но все равно он делал только так.
Йерсена повела плечом.
— На самом деле я люблю быть в одиночестве, — она не знала, искренне это сказала или просто чтобы возразить.
Что-то в его вопросе укололо: она слишком часто думала, что жаждет тишины уединения — подальше от тычков, распоряжений и тягучих взглядов — одни бывали слишком пристальны, другие видели в ней лишь пустое место.
— Я хорошо могу это понять. Но даже одиночкам вроде нас с тобой порою нужно общество.
Йерсена промолчала. Она не могла даже представить, что ему сказать.
Ветер негромко, почти шелестяще свистел в раме; лучик золотил пряди волос мужчины, белые поверх черного ватмала, текучие и гладкие, как дорогая ткань.
— Не стоит так мрачнеть, — с легким смешком поддел ее брат Кармунд, — портится погода. А в солнечном свету у тебя рыжие ресницы и намного ярче разгораются глаза — так не гони его кислым лицом.
Ей стало легче от привычной перемены темы.
— Какая разница, какие у меня ресницы и глаза, если никто не смотрит? Никому нет дела, — ей нравилось перечить лишь затем, чтобы он говорил про это больше.
— Мне есть дело. Ну а скоро многим будет. Ты вырастешь красивой женщиной — пройдет немного времени, и тебя станет замечать каждый мальчишка и мужчина.
Брат Кармунд жмурился и млел на солнышке. Дым в расчертивших коридор лучах казался золотым, почти как его волосы. Пылинки продолжали танцевать. Трубка из темного резного дерева легко лежала в длинных пальцах с узловатыми суставами — руки его были такими же мосластыми, как и лицо.
— Если я доживу. И если доживут все те мальчишки, — она невольно глянула в ту сторону, где за стенами по скале спускался город, бьющийся в агонии чумы. Сюда не долетал стук молотков, а может, они попросту уже затихли.
Брат Кармунд тоже бросил взгляд туда, хотя отсюда было ничего не рассмотреть — лишь камни замковой стены. Он тяжело вздохнул.
— Болтают, что, специально или по наитию, чума обычно щадит самых злых. А ты, пожалуй, слишком много видела, чтобы быть доброй — доброта берется из наивности. Так что не бойся, ты еще посмотришь, каким этот город станет после мора.
Она не знала, обижаться ей или же радоваться.
— А вы?
— А что я?
— Вы, выходит, не переживете? Вы ведь… — она неуверенно запнулась, но договорила, — добрый.
Он рассмеялся — тихо, будто бы вполголоса, и изо рта и носа разлетелся золотистый дым.
— По-твоему я добрый?
Она растерялась и смутилась.
— Думаю… добрее остальных. — Чуть помолчав, она продолжила, рассматривая золотистые струйки над трубкой: — По крайней мере, вы добры ко мне. И я… — она сглотнула, — очень благодарна.
Что-то в его улыбке изменилось — она стала мягче и как будто искреннее. Йерсена почти завороженно смотрела, как тянулась к ней рука, взлохматившая без того растрепанные волосы — от нее сделался острее запах табака.
Под этой лаской Йер окаменела и не знала, как ей реагировать. Ей одновременно хотелось задержать этот момент и убежать.
Брат Кармунд ничего не говорил. Вместо того позволил руке мягко соскользнуть с макушки на плечо, сжал на мгновение, словно заколебался, и — в итоге отпустил.
Йерсена не сказала бы, чего ждала, но в этот миг и в самом деле ощутила одиночество. Ей не хватило смелости просить его не отпускать — она только и дальше как завороженная смотрела на руку, перехватившую дымящую золотом трубку.
— Хочешь попробовать? — спросил он вдруг и протянул ее.
Йерсена в неуверенности замерла, но все-таки взялась.
— Не стоит вдыхать слишком глубоко — закашляешься.
Она медленно коснулась мундштука губами и втянула в себя терпкий дым. Хоть осторожничала, все равно зашлась надсадным кашлем, чуть не выронив доверенное ей сокровище. Брат Кармунд лишь посмеивался.
— Гадость? — весело спросил он. Она спешно замотала головой. — Все долго привыкают. Даже Рагенифри́д не сразу понял прелесть табака.
— Рагенифрид?
— Найди в библиотеке. Он был первым из переселенцев с моря, что приплыли после окончания Войн Духов, кто сумел дойти до самого Лиесса и прижиться здесь. И именно благодаря ему Духи послали нам табак.
