Как-то потихоньку складывалось впечатление, что монстр – бездарь, да и Фонарский тоже бездарь. Как я потом заметил, это вообще характерно для творческих работников. Нет, не бездарность. Вы меня неправильно поняли. Я говорю об этике отношений.
Как правило, если человек отсутствует – ну, например, уехал в командировку, вышел в туалет, сидит дома и работает, просто сидит в другой комнате или даже умер позавчера, – а о нем зашла речь, то он непременно почему-то оказывается бездарью. Хорошо, если не карьеристом и проходимцем. Это удивительно, но это факт.
Людмила Сергеевна назначила мне срок сдачи второго сценария и выразила надежду на скорое возвращение Симаковского. Следующий сценарий нужно было принести в начале сентября.
– Мужайтесь, юноша! Вы поняли, куда вы попали? – воскликнул Даров.
Я кивнул. Пока мне было интересно. Наивный теленок, которого ведут на мясокомбинат, – вот кто я был. Противно вспоминать! Однако в тот день я был даже доволен собой, и у меня мелькнула мысль, что я, вероятно, талантлив, если так легко накатал сценарий.
Самодовольный теленок.
Я еще немного помахал на студии хвостиком и поехал домой. Я ехал в трамвае и напевал бессмысленное слово «ницоцо». На мотив песенки об отважном капитане. Немного омрачал настроение предстоящий разговор с шефом по поводу его выступления. Но я решил не предупреждать его до отпуска. Пусть погуляет.
Симаковский продолжал бомбардировать меня телеграммами.
«ЕДУ БРАТСК СИМАКОВСКИЙ». «ОТПЛЫЛ ИГАРКУ ТЕПЛОХОДОМ ПРИВЕТ СИМАКОВСКИЙ». «ВЫЛЕТАЮ МАГАДАН СРОЧНЫМ ЗАДАНИЕМ КАЗАХСКОЙ ФИЛАРМОНИИ ГРУДЗЬ».
Может быть, он решил, что я буду переставлять флажок на карте?
Я никак на телеграммы не реагировал, а собирал материал для следующего сценария. Тема была «Ядерная физика». Я давно питал к ней слабость. Мне всегда хотелось быть ядерщиком, да еще теоретиком. И создавать картину мира из головокружительных формул и понятий, которых на самом деле нельзя понять. Просто принципиально невозможно. Их можно только чувствовать, как музыку или стихи.
Но теоретика из меня не вышло. У меня был недостаточный крен мозгов для теоретика.
Когда я учился в школе, я полагал, что могу все. Стоит только захотеть. Можно было стать хоть Эйнштейном, хоть Ферми, хоть Курчатовым. А вот не стал и теперь уже не стану.
Теперь мне предстояло писать о них, о гениях человечества. Но как популярно растолковать старшим школьникам суть гениальности? Горение, служение, отдавание…
Подошел сентябрь. Симаковский был в Ашхабаде. Шеф был в отпуске. Я был в тоске. Никак не мог подобрать кандидатуру на роль Прометея по ядерной физике.
Вдруг мне позвонила Морошкина.
– Срочно на студию, – замогильным голосом сказала она. – Приготовьтесь к неприятностям.
Я к неприятностям всегда готов. Неприятностями меня трудно удивить. Поэтому я, не моргнув глазом, отправился на студию. Морошкина встретила меня и молча повела к главному. На этот раз он решил со мной познакомиться. Он назвал свое имя, а я свое.
– Меня интересуют два вопроса, – начал Севро. – Где ваш соавтор? Есть ли у вас ученая степень?
– Можно ли мне отвечать в обратном порядке? – вежливо осведомился я. Должно быть, так разговаривают на международных конференциях.
– Пожалуйста, – сказал он.
– Нет, – сказал я. – В Ашхабаде.
Севро почему-то ничего не понял. Я ему растолковал, что у меня нет ученой степени, а соавтор в Ашхабаде. Тогда он спросил, как дела со вторым сценарием, и я показал ему тезисы. Ничему из сказанного мною главный редактор не обрадовался. Он прочитал тезисы, откинулся на спинку стула и принялся размышлять, постукивая авторучкой по моим тезисам.
– Положение катастрофично, – сказал он.
Морошкина достала таблетки.
– Почему? – спросил я.
– Вы не журналист и не кандидат. Это раз. Передача «Огонь Прометея» должна отражать не только физику. Это два.
– Как? – удивился я. – Договоривались о физике.
– Мы с вами не на базаре, – внушительно сказал главный. – Никому не интересно каждый месяц смотреть на физиков. У нас есть и другие ученые. Передачу нужно делать на материале разных наук. Она станет объемнее. Надеюсь, вам ясно, что с такой передачей вы не справитесь?
– Нет, – сказал я. – Не ясно.
– Какая у вас специальность? – задал риторический вопрос Валентин Эдуардович.
– А у вас? – дерзко спросил я.
Морошкину чуть удар не хватил. Она вскочила со стула и замахала на меня руками, как на муху. Будто хотела выгнать ее из комнаты. А я спокойно ждал ответа. Терять мне было уже нечего. Севро закурил сигарету и посмотрел на меня, сощурившись.
– Я историк, – сказал он.
– А я физик.
– Какое вы имеете отношение к журналистике?
– Такое же, как и вы, – сказал я.
Морошкина бессильно опустилась на стул.
– Хорошо, – сказал главный. – Сделайте нам сценарий на материале другой науки. А мы посмотрим.
– Пока со мной не заключат договор, я ничего делать не буду, – сказал я, очаровательно улыбаясь. Не знаю, откуда у меня бралась наглость. Я каким-то шестым чувством почуял, что здесь нужно вести себя именно так.
