– Тебе нужно было остаться дома сегодня, – рассеянно сказала она. – Я не знала, что ты опять болен.
– Я не болен, – прохрипел он, нечеловеческим усилием сдерживая кашель. – Просто ветер холодный. Пора ехать обратно, скоро стемнеет.
Холодный туман поднимался с реки, растекался по лугам и болотам, терялся в лесу, сливаясь с затухающим светом дня. Издали показался замок, мрачный силуэт на фоне темнеющего неба.
– Вот мы и приехали. Давай я помогу тебе. – С минуту Джон стоял, глядя ей в глаза. – Я ведь люблю тебя, ты знаешь.
Он опустил глаза, смутившись, как мальчишка. Элейн посмотрела на него и вдруг заплакала.
– Элейн! Не надо, дорогая! – Джон обнял ее. Меховая накидка не давала ему ощутить тепло ее тела, он не мог прикоснуться к ее волосам. Ее щеки были холоднее льда, но слезы, стекающие за воротник его плаща, жгли сильнее каленого железа. Он прижал ее к себе, не обращая внимания на замерзших слуг и нетерпеливо переступающих с ноги на ногу лошадей. Укрывая Элейн плащом, Джон запечатлел на ее губах легкий, как дуновение ветра, поцелуй.
Этим вечером они недолго сидели в столовой. Как только ужин подошел к концу, они удалились в свои покои. Джон приказал, чтобы зажгли свечи. Сидя у огня, Элейн смотрела, как слуга переходит от одного канделябра к другому. Пламя лучины дрожало каждый раз, когда он подносил его к фитилю. Тени отступали, прячась в углах комнаты. За окнами молчала ночь, густой белесый туман висел над рекой, окутывая замок сырой холодной тишиной. Из столовой не доносилось ни звука. Где-то звучала музыка: это бродячий музыкант развлекал домашних непрерывной чередой напевных, задумчивых баллад. Посуда после ужина уже была вымыта, огонь на кухне погашен до утра, и замке воцарился покой. Слуга зажег последнюю свечу, поклонился и исчез. Джон опустился в кресло и вытянул ноги к огню.
– Может, споешь мне что-нибудь? – Он протянул руку и с улыбкой взглянул на Элейн.
Она подошла к нему и присела рядом, прильнув к его коленям. Сначала она потеряла мать, потом Ронвен, и боль была невыносимой. Какое счастье, что все это время рядом с ней был Джон. Даже когда они ссорились, его присутствие все равно придавало ей силы. Так и сейчас: он был рядом с ней, и он любил ее.
– Впрочем, лучше расскажи мне одну из своих сказок.
Слезы Элейн давно высохли. Слишком много всего произошло за последнее время: бегство из Абера, страдания, горе. Если бы ее отец умер, она бы знала об этом. Каждый день без новостей означал, что Ливелин набирается сил. Она взяла Джона за руку – и тут же ощутила покой и уверенность.
– Ты действительно хочешь послушать сказку?
Улыбнувшись, Джон кивнул.
Этой ночью они нежно любили друг друга, забыв обо всем на свете. Наконец Элейн уснула, убаюканная в его объятиях. За окнами сгустился туман. Он извивался, подползал к ставням, лизал каменные стены замка, оставляя на них влажные следы. Ночные дозорные напрягали глаза, поднимались на сторожевую башню, прогуливались по стенам. Не обнаружив ничего подозрительного, они, облегчено вздохнув, возвращались к огню.
Джону не спалось. Лежа на спине, он разглядывал полог над кроватью. Пламя мерцало в камине, его блики скользили по массивным балкам потолка. Джон чувствовал, что пот градом катится по его лицу, а тело начинает дрожать. Он высвободил руку, аккуратно опустив на подушку плечи Элейн. Он не видел ее лица, но, когда он выпустил ее из своих объятий, она тихо застонала и придвинулась ближе к нему. Он улыбнулся и нежно провел рукой по ее волосам. В ту же секунду дыхание Элейн стало ровным, и она затихла. Джон спустил ноги с кровати, затем встал. Жар, не дававший ему покоя, тут же сменился лихорадочной дрожью. Он натянул покрывало на плечи и присел к огню. Разворошив пепел и очистив от него дрова, он вернул пламя к жизни. Пот ледяными каплями катился по лицу, Джон ощущал его липкое зловоние. Все плыло перед глазами, к горлу подступала тошнота. За окнами тонко звенела тишина, она окутывала все вокруг, словно туман, ползущий к замку с реки. Дрожь все не унималась, и Джон уже не в первый раз вспомнил проклятие Ронвен.
Лошадь хромала, вдали слышались птичьи трели. Мокрый плащ давил на усталые плечи Ронвен. Она спешилась и принялась закоченевшими пальцами ощупывать ногу лошади. Горы тонули в тумане, земля превратилась в скользкое месиво. Уже дважды Ронвен сбивалась с пути и теряла размытую тропинку, протоптанную вьючными лошадьми. Приходилось возвращаться и терять драгоценное время, плутая в зарослях вереска и черники. Сумерки сгущались, и над трясиной Ронвен то там, то здесь видела бледное мерцание блуждающих огней. От страха у нее пересохло во рту, и она судорожно сглатывала холодный сырой туман.
