— Но вообще-то я вовсе не хочу замуж, — сказала Кристел, внимательно наблюдая за мной, — я этого
— На меня не надо кивать.
— О, не будь… таким глупым… ну, разве я могла бы быть счастливой, если бы не была такой, какой ты хочешь, и не поступала так, как хочешь ты?
— Как бы ты ни поступала, — сказал я, — ты — это ты, и поступишь ты так, а не иначе. А я рад… право же… очень рад… что ты решила… наконец… насчет Артура.
От неожиданности мы оба уставились друг на друга.
— Я ничего не решила, — шепотом произнесла Кристел.
— Нет, решила. Мужайся, Кристел, — сказал я. — Напиши ему, если хочешь, скажи!
После недолгого молчания она промолвила:
— Значит, ты женишься на Томми. — Промолвила как утверждение, а не вопрос.
Это был как раз тот угол, в который я молил судьбу не загонять меня. Я ответил легко и весело:
— Видимо, да. Может, и так, а может, и нет. Как и ты, я человек не очень решительный.
Кристел снова вздохнула; нижняя губа ее дрожала.
— О Господи, — произнес я наконец, — Господи, если бы я только мог заглянуть в твой мозг и увидеть, что там делается!
— А если бы я могла заглянуть в твой!
Кристел сняла очки. Крупные блестящие слезы наполнили ее глаза и покатились с толстых щек на скатерть. С минуту я смотрел на нее. Вот сейчас опущусь на пол, как я это часто делал, когда мы были детьми, и, то зарываясь лицом в складки ее юбки, то выглядывая, стану строить рожи и паясничать. Но я продолжал спокойно сидеть.
— Ох, Кристел, да прекрати же, прекрати, дорогая, прекрати.
В понедельник настала настоящая зима. Это был один из тех желтых дней, которые так характерны для Лондона, — не туманный в буквальном смысле слова, но когда с позднего рассвета и до рано наступающих сумерек все затянуто однотонной, сырой, холодной, грязной, желтоватой пленкой. В воскресенье было ветрено — в последний раз налетел буйный западный ветер, прежде чем умчаться куда-то по своим делам. А в понедельник воздух словно застыл.
