Дитя слова полностью

Это послание привело меня в состояние столь дикого волнения, что я с трудом мог дышать. Кровь бросилась мне в лицо, и сердце отчаянно колотилось — я даже прижал его рукой из страха, что оно может выпрыгнуть. Грохот поездов, гул разговоров волнами накатывались на меня и откатывались, и среди этого шума мысль моя, как в тумане, плыла сама по себе. Я сидел один, ничего не видя от волнения, захлестнутый болью и страхом и чем-то еще, от чего хотелось плакать, чем-то, что проникало мне в самое сердце; тем не менее я сумел заметить, что леди Китти пишет не очень складно, и не мог не подумать о том, что в это время года в восемь часов утра еще совсем темно.

Под письмом стояла дата недельной давности — его-то Бисквитик, видимо, и пыталась вручить мне в прошлую субботу. Письмо было написано аккуратно — ему наверняка предшествовал не один черновик. Леди Китти не теряла времени даром, но действовала осторожно. Только тут я сообразил, что Бисквитик должна отнести ответ, а ведь я отослал ее. Это меня очень огорчило. Конечно же, я ни секунды не сомневался и не колебался. Я безусловно выполню все, что захочет леди Китти. Я встречусь с ней, встречусь с Ганнером — возьму на себя инициативу, на которую он, по ее словам, никогда не решится. Я должен так поступить, должен довериться мнению леди Китти, что мой поступок принесет больше пользы, чем вреда. А права она или нет, это уже другой вопрос. Я не должен даже размышлять об этом. Я просто обязан поступить так, как она просит в своем письме. И то, что я не ответил ей сразу через Бисквитика, не будет, надо надеяться, истолковано ею как нерешительность. Конечно, и речи быть не может о том, чтобы самому отправиться на Чейн-уок. Но можно не сомневаться, что Бисквитик явится за ответом. Не без чувства тревоги, изумления и облегчения я вдруг понял, что все здесь организовано чуть ли не по-воениому четко. В этом не было сомнения, и когда это до меня дошло, я прислонился головой к стене в испуге и восхищении: ведь Бисквитик была отправлена наблюдать за мной и сообщать свои наблюдения, а леди Китти на основе их уже решала, можно ли довериться мне и послать свое — о Боже! — столь драгоценное письмо. Бисквитик, несомненно, снова появится, чтобы узнать мой ответ, узнать, буду ли я говорить с Ганнером и приду ли к Серпантину в понедельник в восемь утра.

Картина, развернувшаяся перед моим изумленным взором, была столь необычна, что я чуть не задохнулся от волнения. Подумать только — и это еще не самое удивительное! — эти две женщины обсуждали меня! Бисквитик, должно быть, дала обо мне в известном смысле благоприятный отзыв — однако на основании чего и в каких выражениях? Леди Китти не написала бы такого рискованного, такого смелого письма первому встречному. Какую она проявила фантастическую доброту, написав мне! И что, черт побери, она думает обо мне, какой образ она себе создала? Только теперь я понял, что, следуя моему идиотскому представлению о себе как о человеке почти несуществующем, я и не подумал, что у леди Китти может возникнуть хотя бы мысль обо мне. Узнав, что Ганнер снова женился, естественно было предположить, что он рассказал своей супруге о прошлом. Но я над этим не задумывался. Мне и в голову не приходило, что все эти годы в уме Ганнера и его второй жены существовало определенное представление обо мне. Это с моей стороны было, конечно, актом самозащиты. Какое чудовище все эти годы жило в их мозгу, — чудовище, о котором я не подозревал, по которое было частью моего «я»?

С моей стороны было нелепо и даже легкомысленно сначала подумать об этих женщинах. Но думал я о них недолго. Главным ведь был Ганнер. И, прочитав письмо в четвертый раз, я почувствовал, что мысль моя заработала, причем в неприятном для меня направлении. «Горечь… обида… ярость… жажда мщения…» По правде говоря, я никогда не представлял себе, что Ганнер думает об этом. Я понимал, что он может ненавидеть меня, но я представлял себе эту ненависть как нечто выкристаллизовавшееся, химически чистое, отвлеченное и уже отошедшее в прошлое, — острый нож, навсегда убранный в ящик. И не потому, что я считал, будто подобные чувства в конце концов блекнут и исчезают. Но я не числил эту ненависть среди живых, действующих факторов нашего мира, хотя бы потому, что уж никак не думал, что когда-либо снова встречусь с Ганнером. Если говорить о моей жизни, то для меня все это осталось позади. А что, если у Ганнера все эти годы ненависть только росла и расцветала пышным цветом? Что, если он строил планы мщения, что, если хотел убить меня, что, если все еще хочет? Какой же смысл — учитывая возможность такого кошмара — в спокойном разговоре, который трогательно предлагает мне леди Китти?