Потребовалась известная изобретательность, чтобы составить расписание занятий по всем предметам. Вечерами я усердно готовилась к урокам, особенно к арифметике; я не решалась дать своим ученицам ни одной задачи, предварительно не осилив ее сама.
Не зная иного способа преодолевать трудности, я вкладывала в свое преподавание очень много душевных сил. И нередко в конце дня я валилась на кровать, чтобы отдохнуть перед обедом, — порядком утомленная молодая девица с ужасной мигренью. Обед, когда за столом по старшинству рассаживалось все семейство да еще, как правило, несколько гостей, завернувших к нам по пути на соседние фермы или в отдаленные городишки, всегда был довольно тяжким испытанием.
Но в стенах старой детской бывали и просветы среди однообразных занятий. Иногда девочки учили свою гувернантку играть в теннис и могли вволю посмеяться над ее неловкостью. А когда пригоняли очередную партию скота, детям и гувернантке разрешалось, забравшись на высокий забор, смотреть, как клеймят быков. Если пригоняли молодых лошадей и начинали их объезжать, кого могли интересовать задачки и учебники?
А в сезон стрижки мы ходили в сарай, где стригли овец, примерно за милю от дома, и ученицы объясняли учительнице, что происходит в сортировочных загонах и сарае.
Благодаря этому я, радостная и возбужденная, чувствовала себя как бы участницей великой драмы жизни, разыгрывающейся на ферме.
Вечером перед началом стрижки, когда ягнят отняли от маток, я писала:
«Овец сгоняют для стрижки. Ах, как жалобно они блеют! Нет звука печальнее, чем плач ягнят на рассвете и низкие голоса маток.
Словно неумолчный стон тысяч душ в аду... Под ясным холодным куполом ночного неба, под леденящим светом звезд на равнине, серебристой от лунных лучей, резкое, хриплое, полное муки блеяние маток неизменно и монотонно откликается на по-детски тонкий плач ягнят.
Звуки, которые издает движущаяся вдали отара, — словно шум толпы в час бедствия; кажется, это море людей изливает свои обиды и отчаяние, это рабы, придавленные горем и болью, молят о свободе и сострадании. По равнинам, голым и бесплодным, несутся крики и плач — это тысячи душ погибают в мучениях, так и не обретя милосердия и покоя».
После нескольких лет засухи впервые пошли дожди.
«Дождь начался на рассвете, неторопливый, но упорный. К полудню уровень воды поднялся на 21 миллиметр. Ручей, обычно едва видимый среди песка, превратился в быстрый поток и вышел из берегов. Эти низкие плоские берега покрыла блестящая водная гладь. Между деревьями от течения образовались воронки и водовороты. Вода красно-бурая, как и песок.
Вечером, когда я шла через веранду в свою комнату, мне странно было видеть разлившуюся воду на месте безжизненных равнин. Водная гладь пролегла, мертвенно блестя, меж прибрежных деревьев. А в ручье стремительно бегущая вода издавала резкие бурлящие звуки. Этот непривычный слуху шум напоминал какую-то торжественную победную песню».
После дождей мы начали совершать прогулки, верхом и в экипажах, на самые отдаленные пастбища. «Под самшитовыми деревьями пышно разросся шпинат. И наконец-то я увидела здесь траву. До сих пор мне почти не верилось, что в этих местах могла расти трава. Овцы существовали каким-то чудом, кормились в основном сухой акацией да пылью. А теперь нам попался по пути лагерь косарей, и мы видели дикие травы, уже скошенные и сложенные в стога. Я нарвала полевых цветов: алые колокольчики, бледно-розовую дикую фуксию с сероватыми листьями, несколько веток пахучего белого львиного зева и еще один цветок, пунти, похожий на боронию, желтый и пахучий». (Это была дикая кассия.)
Я никак не могла нарадоваться чуду, которое сотворили дожди. Вот еще одна запись:
«Мы рвали горошек у ворот на четвертой миле. Теперь поля расцвечены пурпурными пятнами горошка и душистой дикой иберийкой. Горошек — один из самых красивых полевых цветов, он стелется по земле и растет большими массами; пурпурные цветы его имеют ни с чем не сравнимый аромат, мягкий и пьянящий».
Обычно эти экспедиции происходили по субботам или воскресеньям, и возглавлял их младший хозяйский сын. У него была остроконечная рыжая бородка и водянистые глаза. Борода больше всего поразила мое воображение; и вообще он казался воплощением моего идеала фермера-австралийца: высокий, стройный, нервный, но сдержанный, с красивой, чуть вразвалку, походкой человека, привыкшего больше ездить верхом, чем ходить.
Мой герой из «Писем», Норфвест, и есть слегка замаскированный рыжебородый малый. Помню, однажды он случайно коснулся моей обнаженной руки, и я вся задрожала. Такого со мной еще ни разу не случалось.
Любовь никак не входила в мои планы. Я давно дала себе обет не влюбляться и не выходить замуж. Жизнь моя целиком посвящена одной цели, говорила я себе. Я должна стать писательницей! Все остальное не имеет значения.
Тем не менее было время, когда мы с Рыжей Бородой украдкой поглядывали друг на друга, словно ослепленные чем-то необъяснимым, что возникло вдруг между нами.
