Дитте не сдалась и старалась устроить все хоть сколько-нибудь по-праздничному. В гавани удалось ей купить у рыбака парочку нырков, попавших ему в сети. Она их выпотрошила и вымочила в молоке пополам с водой, чтобы отбить неприятный привкус, — стало быть, жаркое припасено! А на елку она повесила несколько штук румяных яблок, полученных в разное время от старичков из Пряничного домика; яблоки были такие красивые, что она пожалела их съесть.
— А если еще приладить на верхушку фонарик, то будет прямо красота! — объявила она.
Горсточку кофейных зерен она раздобыла взаймы у соседей, раздобыла и водочки, — нельзя же было оставить Ларса Петера в сочельник без угощения.
В таких хлопотах и беготне прошел у Дитте почти весь день, и теперь пора было затопить печку в кухне, чтобы приступить к стряпне. Ларc Петер с детьми сумерничал в комнате, и Дитте слышала, как он рассказывал им разные интересные случаи из своего детства. И вдруг вскрикнула. Верхняя створка кухонной двери открылась, и на фоне вечернего неба вырисовывались голова и плечи урода-великана, старавшегося просунуть в отверстие нагруженную корзинку.
— Вот вам кое-какие припасы, — сказал он, дотянувшись длинными ручищами до кухонного стола. — Веселых святок! — и он удалился, громко отдуваясь.
Дитте распаковала корзинку на столе. В ней оказались все припасы, за которыми она посылала в лавку с записками, и еще многое из того, о чем они с отцом могли только мечтать, но чего не могли позволить себе забирать в долг, а именно: «Рождественский альманах» с календарем, фунт шоколада для варки и бутылка старого французского вина!
— Совсем как господь бог: когда человеку всего горше, он тут как тут и подает руку помощи! — сказала Дитте, которая еще помнила пасторские поучения.
— Да, трактирщик наш большой шутник! Бегали мы, бегали к нему в лавку за припасами — ни шиша от него не получили. И вдруг сам приволок всякой всячины! Неспроста, конечно. Ну, да так или иначе, а есть будет одинаково приятно!
Ларс Петер не умилился. И был прав, когда говорил, что ни сердце, ни праздник никакой роли тут не играли. Им и после праздника отпускались из лавки разные продукты. Случалось иной раз, что корчмарь вычеркивал из записки Дитте что-нибудь, по его мнению, лишнее, но с пустой корзинкой дети больше ни разу не возвращались. Дитте продолжала видеть в этом руку провидения, но Ларc Петер смотрел на дело трезвее:
— Черт побери, не может же он оставить нас умирать с голоду, раз мы на него работаем! Уверяю тебя, этот плут правильно рассчитал, когда именно у нас не останется ничего и нам не на что будет куска хлеба купить! У него тонкий нюх!
Объяснение это, однако, не удовлетворяло вполне даже самого Ларса Петера. Было что-то в поведении трактирщика такое, чего нельзя объяснить только одной корыстью. Он хотел быть полновластным хозяином в поселке — это верно, но он ведь не жалел и себя самого. Вечно был начеку, знал все дела и семейное положение каждого, как свои пять пальцев, — даже лучше, чем люди сами это знали; держал все в голове и во все вникал, всех опекал. Это имело свою и хорошую и дурную сторону, — никто не знал, в какую минуту и откуда трактирщик на него нагрянет.
Ларс Петер вскоре почувствовал его отеческую опеку с повой стороны. Как-то раз трактирщик мимоходом обронил:
— Дочка-то у тебя уже большая, Ларc Петер. Пора ей самой зарабатывать себе хлеб.
— Она уже много лет его зарабатывает, и добросовестно. И спасибо ей за это! Плохо пришлось бы мне без нее! — ответил Ларc Петер.
Трактирщик побежал дальше. Но в другой раз, когда Ларc Петер рубил около хижины хворост, трактирщик вернулся к той же теме.
— По-моему, детям после конфирмации не следует засиживаться дома на шее у родителей. Чем раньше они пойдут служить в люди, тем скорее выучатся стоять на собственных ногах.
— К этому дети бедняков быстро приучаются и дома, незачем в чужие люди идти! А мы без нашей маленькой хозяюшки обойтись не можем.
— Хозяйка Хутора на Холмах охотно возьмет к себе Дитте с мая месяца. Место хорошее. А вдова Ларса Йенсена могла бы стать у тебя за хозяйку. Женщина работящая и сидит без всякого дела. Самое лучшее было бы вам пожениться.
— С меня и одной жены хватит, — ответил Ларc Петер.
— Она в тюрьме, и никто не обязан вновь сходиться с бывшей арестанткой, если не хочет.
— Это я слыхал, но в нашем роду люди не разводятся. И у Сэрине должно быть пристанище, куда вернуться.
— Это дело твоей совести, Ларc Петер. Но в писании нигде не сказано, что человек должен делить стол и ложе с убийцей… А я хотел еще сказать, что вдова Ларса Йенсена одна занимает целую хижину.
— Так, может, нам бы перебраться к ней, — с живостью откликнулся Ларc Петер. — Тут не больно сладко жить. — Он уже простился с надеждой построиться самому.
— Если вы поженитесь, хижина будет все равно что твоя.
— Никогда я не изменю Сэрине! — крикнул Ларc Петер, всадив топор в чурбан. — Так и знай!
