В воспоминаниях Рошешуара описан забавный эпизод. Однажды в Одессу с рекомендательным письмом от Ланжерона прибыл младший брат лорда Атчинсона, командовавшего английской армией во время Египетского похода Бонапарта 1798–1799 годов. Целью его поездки было установление торговых отношений. Разумеется, Дюк принял его радушно и каждый день приглашал к себе обедать. Однажды разговор зашел о штурме Очакова в 1788 году, в котором Атчинсон-старший участвовал в качестве волонтера русской армии. Теперь младший брат выразил желание осмотреть места, где тот покрыл себя славой. «Нет ничего проще, — воскликнул хозяин дома, — мой племянник завтра же отвезет вас туда!» Однако Леону вовсе не улыбалось ползать по развалинам вместе с англичанином, тогда как на вечер следующего дня был назначен костюмированный бал, который он должен был открывать полонезом в паре с прелестной Аникой Филипеско. Перечить дяде он не мог, однако и свои интересы хотел соблюсти. Юноша поступил, как настоящий психолог: пока они с гостем ехали вдоль побережья в открытой коляске (а дело было в декабре), он громко выразил сожаление по поводу того, что купальный сезон закончился. Он готов поспорить на десять гиней, что в такой холод никто не рискнул бы окунуться даже в этой прекрасной и тихой лагуне. Достаточно было произнести слово «пари», чтобы англичанин сразу его принял. Пока он купался, кучер беспрестанно крестился, полагая, что «окаянный» таким способом гасит пожирающий его изнутри «адский огонь». В Очакове, куда они прибыли через полчаса, «моржа» отпоили горячим чаем с ромом, однако осмотр развалин крепости прошел в ускоренном темпе. Они успели вернуться к балу.
Дюк присутствовал на всех увеселениях, собраниях и спектаклях, никогда не отказывался от приглашений на вечера, бывал на балах, публичных и частных. Он был близорук и на улице, завидев идущих навстречу дам, лица которых не мог различить, спрашивал у своих спутников, надо ли ему поклониться. Проходя мимо клуба и не видя, есть ли кто-нибудь на балконе, он всегда кланялся, чтобы не показаться неучтивым.
Герцог играл в настольные игры, однако опасался пагубных для юного торгового города последствий азартных игр и не терпел их, особенно когда делались крупные ставки. Собрание из пяти-шести игроков, не обративших внимания на его дружеские увещевания, было разогнано в один момент, по словам Сикара, «мягкими, но решительными мерами».
Однажды во время бала в казино в соседнем зале началась драка между графом А., сыном французского консула и купцом. Через некоторое время появился Дюк; он справился о подробностях и велел передать купцу, чтобы тот не появлялся в казино в течение шести месяцев, сына консула поместил на месяц под домашний арест, а самому графу, не отличавшемуся примерным поведением и не слишком дорожившему своим пребыванием в Одессе, велел в 24 часа покинуть Россию. Однако внешние обстоятельства препятствовали выезду за рубеж. «Пусть уезжает в Москву», — передал Ришельё. «У него нет денег на дорогу». — «Я дам ему 25 луидоров, пусть уезжает».
Этот инцидент подтверждает, что Дюк не бросался словами, когда говорил: «Знайте, что если я чего-то хочу, то я действительно этого желаю, и так и будет!» В российском обществе доброта считалась признаком слабости: если градоначальник не гневлив, из него можно веревки вить. Порой герцог уступал в вещах, которые кому-то казались важными, в то время как сам он их таковыми не числил, и по этой причине считали, что он подвержен чужому влиянию. Однако хорошо знавший его Сикар (бесспорно, настроенный в пользу герцога, но не раболепствовавший перед ним) утверждает, что его снисходительность была следствием его скромности: ему так хотелось сделать хорошо, что если он сомневался в своей способности добиться результата собственными силами, то полагался на чужое мнение. При этом за содеянное он строго спрашивал — не только с других, но и с себя. «Это же не вы, герцог, желали этой меры, это комитет ее предложил», — сказали ему как-то в связи с решением, о котором он сожалел. «Тем хуже для него и тем хуже для меня, ведь я с ней согласился; в таком случае есть две вины и два виновника вместо одного». «Нет, он не был слабым человеком — им не мог быть тот, в ком бушевал огонь французской чести, кого оживляли энергия и сила добродетели, возвышенность и благородство чувств и кто уважал сам себя», — заключает Сикар. Дюк и к нему был беспристрастен: например, отказал его брату Людовику в привилегиях, на которые тот не имел права.
