Арман Эммануэль дю Плесси, 5-й герцог де Ришельё (1766—1822), получил в России имя Эммануил Осипович и был запечатлён в бронзе как Дюк. Прапраправнучатый племянник знаменитого кардинала и внук маршала вынужден был покинуть родину во время революционных потрясений, добровольцем участвовал в кровопролитном штурме турецкой крепости Измаил, 24 года верно служил «приёмному отечеству» — России, на посту генерал-губернатора боролся с косностью, невежеством и мздоимством, чтобы на месте захудалого посёлка вырос цветущий город Одесса. Возвратившись в разорённую Францию, он в качестве главы правительства вёл изматывающие кабинетные сражения за независимость и благосостояние страны, но не превратился в царедворца и остался «чужим среди своих». Его безграничная способность любить была вынуждена ютиться на краешке мечты о личном счастье. Российский император Александр I назвал Дюка единственным другом, говорившим ему истину, а английский герцог Веллингтон считал, что «слово Ришельё стоит трактата». Он с честью носил родовое имя и занял достойное место в истории Франции, России и Украины.
Едва ли история знает человека, о котором
все источники отзывались бы с таким
единодушным одобрением... Сплошная
похвала, воздаваемая и русскими,
и иностранцами деятельности Ришельё,
удивляет каждого... В его деятельности нет
возможности указать ни одной тёмной точки.
Дождь, ливший всю ночь, к утру, наконец унялся; в свежевымытом ясном небе ярко сияло солнце, дурмяно пахла нагретая им влажная трава, а акации и каштаны, отрясая капли с сочно-зелёной листвы, словно раздумывали, не расцвести ли им сегодня. Ведь нынче праздник. Вот затрезвонили колокола после литургии, отслуженной в Спасо-Преображенском соборе, и нарядно одетые одесситы устремились толпой вслед за новороссийским генерал-губернатором Михаилом Семёновичем Воронцовым и «отцами города» по центральным улицам на Николаевский бульвар. В конце его, на площади у крутого спуска к морю, откуда открывался вид на одесский порт, стоял пока ещё завешенный покрывалом памятник, огороженный решёткой, на углах которой развевались флаги России, Англии, Франции и Австрии. Со стороны спуска перед ним выстроился батальон Уфимского пехотного полка, по другую сторону стояли воспитанники и учителя Ришельевского лицея. А дальше во все стороны расплескалось пёстрое, колышущееся море людей.
Было 22 апреля 1828 года. Памятник накануне доставили из Санкт-Петербурга. Этого дня ждали давно, почти шесть лет. Произнеся небольшую речь, генерал-губернатор дёрнул за шнур, покров упал, открыв статую в римской тоге, и тотчас грянули пушечные залпы со стоявших в гавани кораблей. Латунная плита на одной из сторон гранитного постамента гласила: «Герцогу Еммануилу де Ришелье[1], управлявшему с 1803 по 1814 год Новороссийским краем и положившему основание благосостояния Одессы, благодарные к незабвенным его трудам жители всех сословий».
В толпе, разглядывающей памятник, было много людей, лично знавших герцога. С каким чувством они смотрели на бронзовую фигуру? Таким ли помнили его бывшие ученики Коммерческой гимназии, которых Дюк в качестве поощрения за прилежание и примерное поведение брал по воскресеньям с собой на прогулку по городу, или жители окрестных хуторов, с которыми он беседовал о насаждении деревьев и присылал им саженцы? Прошло уже 14 лет, как он уехал навсегда... Или всего четырнадцать? 65-летний граф Александр Фёдорович Ланжерон, исполнявший обязанности градоначальника после отъезда во Францию своего давнего друга, помнил его совсем молодым, рубящимся с турками на крепостном валу Измаила... Французский купец Шарль Сикар, обосновавшийся в Одессе, не мог забыть молодого подтянутого генерала в очень шедшем ему мундире, которого впервые увидел в Карантине и который советовал по всем вопросам обращаться непосредственно к нему... Осип Рено, сын коммерции советника Жана Рено, построившего первую в Одессе бальную залу, видел, будто наяву, стройную фигуру, раскланивающуюся с дамами, кудри с проседью, обрамляющие молодое лицо с чёрными бровями и тёмно-карими, чуть навыкате, глазами, которые могли лучиться улыбкой, а могли метать молнии. Бывший адъютант и секретарь Дюка Иван Александрович Стемпковский, сопровождавший его во Францию, помнил эти же глаза, полные боли и отчаяния...
Печальная весть о смерти герцога достигла Одессы в июне 1822 года. Город сразу погрузился в траур: театры закрылись, все развлекательные мероприятия были отменены. По призыву графа Ланжерона начался сбор средств на сооружение памятника Дюку, который было решено поставить над морем, на месте бывших казарм. Подписные листы распространялись не только среди дворянства и купечества, но и среди простых обывателей, рабочих мукомольных заводов, портовых грузчиков, причём как в самой Одессе, так и по всей Новороссии. Председателем комитета по сбору средств стал новый одесский градоначальник граф Гурьев, комиссию по сооружению памятника возглавил Стемпковский. В журнале заседаний Одесского строительного комитета 20 декабря 1822 года появилась запись: «За переплёт четырёх книг для записки в них приношений на сооружение памятника покойному Дюку Де Ришелье по приказанию Его Сиятельства графа Александра Дмитриевича Гурьева уплачено переплётчику Ароновичу семнадцать рублей[2]». К осени 1823 года уже было собрано 40 тысяч рублей. Получив именное разрешение императора Александра I на установку памятника, горожане обратились к престарелому скульптору Ивану Петровичу Мартосу (1754—1835), прославленному автору памятника Минину и Пожарскому в Москве на Красной площади. 15 тысяч рублей мастер должен был получить сразу, ещё 20 тысяч — когда будут готовы модель и формы, остальные пять тысяч — по завершении всей работы.
