Во время второй части молитвы славному человеку показалось, что черты лица дамы в сером расплылись, а контуры утратили определенность и стали стираться.
Наконец, во время третьей части молитвы этот распад завершился: привидение превратилось в облачко, само по себе бесследно испарившееся.
И по мере того как привидение исчезало, подземный гул стихал, огонь гаснул, трещина закрывалась.
В ту минуту, когда облачко стало всего лишь легким паром и этот пар рассеялся, препятствие, не пускавшее рудокопа к эбеновому дереву, скале и скамье, исчезло окончательно.
И тогда мужественный наблюдатель продолжил свой путь; но в тени дерева никого не было, пуста была и скамья, и только сыч скрипуче пел свою мрачную песню в ветвях эбенового дерева.
Однако, не доверяя даже собственным глазам и дополняя одни ощущения другими, он захотел, чтобы его рука предоставила ему то же самое свидетельство, что и его глаза, чтобы осязаемое подтвердило увиденное.
Рудокоп ощупал все: узловатый ствол эбенового дерева, влажную слезящуюся скалу, замшелую, затянутую плющом скамью.
Никого не было.
Рудокоп поднял камень и бросил в сыча.
Сыч испустил последний скрежещущий звук, бесшумно взлетел и уселся на один из кладбищенских тисов, темная вершина которого виднелась за домом.
Затем мужественный человек, чтобы хоть как-то убедить самого себя, что он бодрствует и все происшедшее на его глазах не было сновидением, попытался запеть народную балладу:
Нанн и его невеста были Столь юными, вступая в брак,
Но смерть ревнива и в могиле Их обрекла на вечный мрак!..
Но тщетно пытался он запеть; голос его никак не мог зазвучать, хотя слова баллады он прекрасно помнил.
И рудокоп удалился, столь же молчаливый, как сыч, поднявшийся с дерева и полетевший к кладбищу.
Рудокоп же удалился в прямо противоположную сторону.
Через десять минут он вступил под мрачный свод горы, а еще четверть часа спустя присоединился к своим товарищам.
— Э, да что с тобой со вчерашнего случилось?! — воскликнули они, увидев его и приблизив свои факелы к его лицу. — Половина твоих волос поседела!..
"И правда, сударь, — сказал мне старик, завершая свой рассказ, — именно в ту ночь волосы мои побелели!"
Так же как за тринадцать лет до этого поступила соседка пастора, рудокоп рассказал жителям деревни обо всем увиденном.
Дама в сером не произнесла ни единого слова; никакая человеческая или сверхчеловеческая сила не обязывала его хранить тайну, так что у него не было причины скрывать, что с ним произошло.
И поскольку подтвердилось, что первое появление дамы в сером предвещает рождение двух близнецов, люди предположили, что второе ее появление предвещает смерть одного из них.
И правда, однажды вечером к концу сентября, месяца появления призрака, один из братьев возвратился домой испуганный, страшно бледный, весь в слезах.
Минуту спустя из пасторского дома донесся душераздирающий вопль.
Затем дверь распахнулась; на пороге возникли пастор и его жена; с криками "Помогите! Помогите!" они, словно обезумев, помчались к той речушке, о которой я вам уже говорил.
А случилось вот что.
Закончив свое домашнее задание раньше брата, старший из близнецов один вышел из дому.
Младший обещал присоединиться к нему, как только закончит свое задание.
Дети настолько любили друг друга, что л ишь крайне редко отдыхали порознь.
Местами их отдыха почти всегда служили или берега речушки, или возвышающаяся над ней гора, откуда видно дюжину прибрежных поселений и огромный, темный, безграничный океан, на котором порою покачиваются парусники, издали похожие на играющих с волнами чаек.
Старший брат вскарабкался довольно высоко на гору.
Там он стал развлекаться тем, что скатывал камни по ее крутому склону.
Камни катились, кое-где подпрыгивая на неровностях откоса, и под конец оказывались в том месте, где склон переходил в отвесный обрыв, словно какой-то горный дух гигантским топором разрубил там скалу.
Отколотая часть скалы лежала внизу в речке, разбитая на чудовищные глыбы, у которых постоянно кипела задержанная в своем беге вода.
Младший сын пастора, закончив свое задание, помчался из дома, чтобы поскорее присоединиться к брату.
Но извилистая горная тропа была слишком длинной, если учесть его нетерпение; он попытался подняться в гору наискось, как проделывал это уже раз двадцать.
Старший раскачивал тем временем небольшую глыбу, с тем чтобы низвергнуть ее в пропасть точно так же, как он сбрасывал туда обычные камни.
Глыба долго сопротивлялась; однако, после четверть часовой борьбы она шевельнулась в выемке, образовавшейся в результате раскачивания ее, подобно тому, как шатается в десне наполовину обнажившийся зуб; наконец, скала уступила усилиям юного титана и, целиком вырванная из земли, покатилась в пропасть.
Ее падение сопровождалось вырвавшимся у победителя криком радости.
Но, в то самое мгновение, когда глыба скатилась с обрыва горы, в ответ на этот радостный крик раздался жуткий вопль, вопль ужаса, отчаяния и нестерпимой боли.
