Я, дорогой мой Петрус, довольно неплохо изучил людей, чтобы понимать разницу между их состоянием при полном и при пустом желудке, причем даже у самых крепких натур. Так что я поздравил себя с тем, что имею дело с человеком, у которого желудок полный, поскольку надеялся, что под стать такому желудку найду сердце более отважное, чем то, каким оно бывает при пустом желудке.
И правда, он вошел в мою комнату с улыбкой, играющей на губах.
"Слава Богу, — подумалось мне, — я нашел нужного человека!"
Однако при первых же моих словах о задуманном мною деле он меня прервал.
— Господин Бемрод, — сказал он, покачав головой, — если бы вы дали мне все ваше жалованье за год и даже за два, я не сделал бы того, о чем вы меня просите… Нет, и за двести фунтов стерлингов нет… даже за четыреста!
— Но почему? — спросил я.
— Почему? Вы меня спрашиваете, почему? Да потому что дама в сером может быть в своей комнате!
— Ну, и что из этого?.. Ведь она ваша старая знакомая, не так ли?
— Бесспорно.
— Разве вы мне не говорили, что однажды видели ее ночью?
— Да, конечно, но именно потому, что я ее уже однажды видел, я не рвусь увидеть ее снова.
— Однако, мне кажется, с вами ничего дурного не случилось из-за того, что вы ее видели?
— Господин Бемрод, я ее не искал. Если она и явилась мне, так это потому, что сама решила явиться; значит, это ее устраивало, и моя храбрость не играла никакой роли в спектакле, на котором я присутствовал. Тем не менее вы сами замечаете: из-за того, что я ее один раз видел, из-за того, что я ее по неосторожности преследовал и дерзко ее звал, половина моих волос побелела!.. Господин Бемрод, пусть бежит за дамой в сером кто угодно, но только не я! Я этого делать не буду, клянусь вам! Не надо искушать Бога, господин Бемрод!
И повернувшись на каблуках, он удалился, повторяя:
— То есть даже за пятьсот фунтов стерлингов, даже за тысячу я не стану делать то, о чем вы меня просите… Прощайте, господин Бемрод!
"Ах, проклятие, — сказал я себе, — похоже, я имею дело с презренными трусами! Ладно, не буду их изобличать; я сделаю один то, что они не отваживаются сделать вместе со мною".
И я послал к каменщику за киркой.
Но он мне ее не дал, догадываясь, для какой цели я хочу ею воспользоваться.
Тогда я послал к рудокопу за кайлом, но он ответил:
— Нет уж, я знаю, для чего она понадобилась господину Бем роду!
Вы представляете, дорогой мой Петрус, как вследствие всех этих отказов я вырастал в собственных глазах.
Мой рост достиг сотни локтей, и я смотрел на всех этих людей с высоты моей гордыни!
Я стал сам искать нужные инструменты во всех закоулках пасторского дома и в конце концов нашел скарпель, молоток и лом.
Это было все необходимое для осуществления моего замысла.
Однако теперь, располагая этими предметами, я решил подождать день-два с тем, чтобы силы мои окрепли.
Забыл Вам сказать, что, опасаясь новых ночных приступов горячки, я велел мужу служанки спать в моей комнате.
Но с наступлением дня я его отпускал.
Делал я это, быть может, потому — признаюсь Вам в этом, поскольку обязался ничего от Вас не скрывать, — быть может, потому, что я был бы несколько раздосадован появлением у меня этого соратника и этого союзника против дамы в сером как раз тогда, когда я готовил против нее столь страшный поход.
Вы ведь знаете, как глубоко презирал я даму в сером при свете дня!
Это презрение привело к тому, что в одно прекрасное утро я взял лом, молоток и скарпель и поднялся на третий этаж, преисполненный решимости пробить брешь в кирпичной кладке.
Этот проклятый третий этаж был чертовски темен и всякий раз, когда я туда поднимался, производил на меня какое-то странное впечатление.
Моя решимость, непоколебимая на лестничной площадке второго этажа, слабела с каждой новой ступенькой, на которую я поднимался, а на последней сошла на нет.
Я прибегнул к моему обычному способу подбодрить самого себя — открыл двери чердака и бельевой, благодаря чему осветил лестничную площадку.
Впрочем, я слышал, как Мэри расхаживала по дому, и крикнул ей, чтобы она не уходила, не предупредив об этом меня.
Затем, успокоенный ее обещанием, я принялся за работу.
Сначала, должен признаться, дорогой мой Петрус, я бил слабо и часто не попадал по скарпелю, но постепенно рука моя окрепла, удары мои становились все более сильными и уверенными, и первые отбитые куски кирпича так и разлетались в разные стороны. Работа разогрела меня, и под конец я ощутил тот лихорадочный жар, какой человек вкладывает во всякие действия, связанные с разрушением. Менее чем через четверть часа стена была пробита насквозь, и за нею я нащупал дверь.
Тут пришло время использовать лом; я вставил его в отверстие, проделанное скарпелем, и, действуя этим инструментом как рычагом, добился того, что сначала раскачал, а затем и отвалил несколько кирпичей.
Через это отверстие я увидел часть двери.
То была старая дубовая дверь со вбитыми в нее медными гвоздями; дуб оказался изъеден древоточцем, а медь — окислившейся.
Я бы сказал, что это была дверь в подземелье, в застенок, в тюрьму, — словом, в какое-то жуткое место.
