— Почему ты всегда говоришь о смерти, дитя мое? — спросила я. — Разве ты не слышала, как доктор сказал, что твои дела идут неплохо?
— Спасибо, добрый доктор, — поблагодарила Бетси. — Но разве ты, добрая моя матушка, не слышала, как он добавил, что мне нужно давать все, чего я захочу!.. Ты прекрасно помнишь, что то же самое сказал отцу лечивший его врач за неделю до смерти своего несчастного больного, точно так же уверяя его, что дела идут хорошо.
Я вздрогнула, ведь так оно и было.
— Но будь спокойна, моя дорогая добрая матушка, — поспешно произнесла Элизабет, — я проживу больше недели!
— Боже мой! Боже мой! — вырвалось у меня. — Ты меня пугаешь! Так ты что, знаешь, сколько времени тебе осталось жить и знаешь день, когда ты должна умереть?
— Если я хорошенько попрошу отца узнать это у Бога, Бог скажет нам это.
Дрожь пробежала по моему телу; я побледнела.
Врач взял меня за руку и привлек к себе.
— Это лихорадка, — объяснил он. — Я прослушал пульс и насчитал девяносто пять ударов в минуту; пятью-шестью ударами больше — и это уже будет бред.
— Нет, доктор, нет, — возразила больная, — это не лихорадка, это не бред… Хотите знать, в какой день и час я умру?
— Молчите, дитя мое, — промолвил врач. — Не будем об этом говорить, это же безумие.
Затем, приблизившись к ней, он чуть слышно добавил:
— К тому же вы отлично видите, как вы огорчаете вашу бедную мать!
— Дорогой доктор, — отвечал мой ребенок, — вы такой ученый человек и должны знать: худшее из всех зол то, которое приходит к нам в окружении надежд… Однажды, когда ждешь его меньше всего, зло является к нам тем более невыносимым, чем более нежданным оно было; тогда сердцу не хватает сил и оно разрывается. Напротив, если знаешь это зло, если его предвидишь, если сознаешь его неизбежность, — его ждешь и сердце, свыкшееся с ним, слабое в ту минуту, когда оно узнает о приближении беды, закаляется в ожидании этой беды и в понимании того, что ему придется вынести сильнейший удар.
Доктор посмотрел на меня с удивлением; трудно было поверить, что такие слова действительно произнесла молодая девушка, хотя он собственными глазами видел уста, из которых они исходили.
Больная догадалась, что происходило в сознании врача.
— О! — воскликнула она. — Вы прекрасно понимаете, что не я это придумала. Мертвые говорят со мной шепотом, а я повторяю вам их слова вслух.
Тут жажда познания возобладала у доктора над боязнью причинить мне боль.
— Итак, дорогое мое дитя, — сказал он, — вы утверждаете, что, если пожелаете, сможете назвать точный час вашей смерти?
— Я уже сказала: если бы я попросила об этом моего отца, он бы это мне сообщил.
— Нет, нет, помилуйте, — тихо произнесла я, — этого я знать не хочу.
— Позвольте ей говорить и не верьте ни единому из ее слов, — воспротивился врач, обуреваемый любопытством. — Вы видите прекрасно, что у нее бред!
Затем, сжимая мою руку в своей, он снова обратился к Бетси:
— Ну что же, спросите у вашего отца день и час, когда вы присоединитесь к нему.
— Хорошо, — просто ответила больная.
И тут же закрыла глаза и протянула руки, как это делает человек, спускающийся по темной лестнице или бредущий в темноте.
Бедный ребенок словно спускался в бездну смерти.
И по мере того как она продвигалась по своему роковому пути, лицо ее бледнело и утрачивало свою выразительность; наконец она стала такой бледной и такой неподвижной, что, дрожа от страха увидеть прямо сейчас ее последний вздох, я сделала движение, пытаясь освободить свою руку и броситься к Бетси.
Но доктор удержал меня.
— Подождите, — сказал он, — это каталепсия; упоминание о таком случае можно найти у старинных авторов: его удостоверяли Гиппократ и Гален; подождите, она сейчас очнется… Впрочем, если она не очнется через несколько минут, я дам ей вдохнуть из этого флакона, и она придет в себя.
Этого не потребовалось; легкая розовая краска проступила на щеках Бетси; лицо ее стало оживать; кровь, словно остановившись на мгновение, мало-помалу обретала прежнюю подвижность; статуя возвращалась к жизни, мрамор одушевлялся. Я оставалась на месте, недвижимая, напуганная, не сводившая взгляда со странной путешественницы, по собственной воле посетившей страну мертвых.
Через несколько секунд ожидания она вновь открыла глаза и произнесла голосом, в котором, казалось, не осталось ничего живого:
— В ночь с семнадцатого на восемнадцатое сентября, в полночь, с последним ударом часов я умру!
Затем ее глаза закрылись, а голова упала на подушку, как это бывает со странниками, которые после долгого пути нуждаются в отдыхе.
— Доктор… доктор… — прошептала я.
Врач не замедлил с ответом:
— Будьте спокойны, я приду побыть рядом с ней в ночь с семнадцатого на восемнадцатое сентября.
Из научного ли интереса или просто из любопытства дал он мне это обещание?
— Хорошо, доктор, — откликнулась услышавшая его больная. — В ночь с семнадцатого на восемнадцатое сентября, в полночь, с последним ударом часов…
И она уснула сном столь спокойным и безмятежным, что стала похожей на ребенка, которого ждут впереди долгие годы мирной жизни, счастья и любви.
