И все это было сказано с такой верой, с такой глубокой убежденностью, что мой взгляд оторвался от дочери и последовал за ее взглядом; я поверила, что и я увижу раскрывшееся Небо, ангелов во славе и величие Господне.
Но если Бетси и видела все это, то не телесным взором, а самой душой.
Церковный колокол пробил одиннадцать вечера.
И вдруг славка, прятавшаяся в кустах роз, которые покрывали могилу моего мужа, неожиданно запела.
— Ты слышишь? Ты слышишь? — прошептала умирающая. — Вот и птица… О, как нежен ее голос! Как хорошо она поет!
И правда, я еще не слышала пения столь нежного, голоса столь чудесного.
Можно было подумать, что птица слетела с Неба к этой душе, готовой улететь, и ждала последнего вздоха, чтобы унести ее на своих крыльях.
Если что-нибудь и могло утешить мать в утрате ребенка, так это общее стечение всего божественного, что принимало участие в смерти земного создания, затерявшегося в самой убогой складке человеческого общества, словно фиалка под пучком травы.
Действительно, если для Вседержителя нет ни малых, ни великих, почему предзнаменования смерти моей дочери не могут быть теми же, что и предзнаменования смерти Цезаря?!
Вот разразилась гроза, вот распогодилось, вот ветер прогнал с небосвода тучи, а с земли — испарения, вот опустилась тьма, вот заблестели звезды, вот луна осветила землю, вот запела птица; значит, для того чтобы предсказание сбылось полностью, остается только, чтобы прозвучал колокол, птица смолкла, а смерть вошла в дом…
И я, мать, ждала того мгновения, которое должно было одним ударом оборвать жизнь моей девочки и разорвать мое сердце.
Я ждала этого мгновения, будучи не в силах задержать его хоть на секунду ни слезами, ни криками, ни мольбами.
Я оставалась на месте, я укрывала моего ребенка собственным телом, я защищала его своей любовью.
Но все было тщетно; скоро явится смерть, пальцем отодвинет меня и коснется сердца моей дочери.
И ничто ни в небе, ни на земле не могло воспрепятствовать наступлению этого мгновения.
И я уже не отсчитывала время месяцами, как бывало прежде; не отмеряла его днями, как неделю тому назад; не часами, как еще сегодня утром; не минутами, как час тому назад.
Увы, увы, увы! Я уже отмеряла время только секундами.
Все то, чем я была готова пожертвовать Небу: сначала, чтобы вылечить Бетси, затем, чтобы она прожила еще десять лет, затем — хотя бы пять лет, затем — хотя бы один год, затем — хоть одну неделю, затем — хоть один день, теперь я отдала бы за то, чтобы она прожила еще всего один час.
О, один час — это вечность, когда раздается первый полночный удар колокола, а последний удар отнимет у вас то, что вам дороже всего на свете!
Птица перестала петь.
Я почувствовала, как умирающая сжала мою руку.
— Матушка, — попросила она, — прижмись ко мне… Час пробил.
Затем, совсем тихо она добавила:
— Прилетай, птичка, хранительница моей души! Прилетай!
И то ли случайно, то ли и на самом деле выполняя просьбу Бетси, птичка прилетела на ее голос, и мы вдруг увидели, как она села на оконную перекладину.
Врач смотрел на все это с глубоким удивлением, почти с ужасом.
А я в бессильном отчаянии ждала развязки.
Был короткий промежуток между последними звуками пения птицы и первым полночным ударом колокола, — время, которое потребовалось птичке, чтобы с розового куста перелететь на оконную перекладину.
Я расслышала тот скрипящий звук, который предшествует колокольному звону; затем раздался первый полночный удар.
Бетси тихо приподнялась на постели.
Я охватила ее руками.
Быть может, смерть придет не настолько быстро, если сама Бетси, если можно так сказать, не пойдет ей навстречу?
Но тщетно я удерживала дочь, чтобы вновь уложить ее на подушку — эта тень, жившая лишь воздухом, оказалась сильнее меня.
Отзвучало одиннадцать ударов колокола, и с каждым ударом Бетси делала рывок вперед, протянув руки и глядя широко открытыми глазами.
Между одиннадцатым и двенадцатым ударом она поспешно произнесла:
— Прощай, матушка!.. Прими меня, Господи!
Раздался последний удар колокола.
Я почувствовала, как обмякло в моих руках до этого напряженное тело дочери.
Колокольный звон растаял в воздухе.
Птичка пискнула и улетела.
Моя дочь упала на постель.
Легкое и ласковое дуновение прошло по моему лицу.
То был ее последний вздох!
Стиснув кулаки, я дико закричала; лицо мое исказилось, рот приоткрылся, взгляд замер.
Врач, прижав руку к сердцу, воскликнул:
— Мужайся, несчастная мать! Дочь твоя умерла!
— Не может быть! — кричала я. — Не может быть! У нее открыты глаза, она смотрит на меня!..
Врач кончиком пальца коснулся одного из век покойной и опустил его.
Я прижалась губами к другому глазу Бетси и потеряла сознание.
На одно мгновение я почувствовала себя счастливой — мне показалось, что и я сейчас умру!
О, зачем доктор вернул меня к жизни? В ту минуту мне было так легко поддаться смерти!
Когда я пришла в себя, врач рассказал мне, что он обнажил грудь умершей, чтобы убедиться полностью ли сбылось ее предсказание.
