— Я знаю, почему Алия такая необычная, — сказал он. — Она была еще не рождена, когда ты изменяла Воду Жизни. Она…
— Ты не можешь знать этого! — сердито оборвала его мать.
И Пол, внезапно ощутивший невозможность выразить полученное из Времени знание, сказал лишь одно:
— Я не считаю тебя противоестественной. Она поняла его страдания:
— Есть одно обстоятельство, сын.
— Какое?
— Я по-настоящему люблю твою Чани. Я принимаю ее.
«Это было на самом деле так, — подумал Пол. — Я ясно видел это в измененном Времени».
Возвращение уверенности дало ему новую зацепку в реальном мире. Частицы истинной реальности начали проникать в его сознание сквозь оболочку грез. Внезапно он осознал, что находится в пустынном лагере, эрге. Чани установила на песчаном полу их стилтент, чтобы они могли побыть друг с другом, — Чани, его душа, Чани, его сихайя, нежная, как весна пустыни. Чани, возникшая из недр далекого юга.
Теперь он вспомнил, что, когда приходила пора сна, она пела ему песню песков:
Еще она пела песню любовников, ласкающих друг друга на песке:
Ритм этой песни воспроизводил размеренную поступь людей, бредущих по песку, напоминая чуть слышный шелест песка под их ногами.
Он услышал, как под другим тентом кто-то наигрывает на бализете. И он вспомнил о Гурни Хэллеке. В его снах лицо Гурни мелькало среди членов отряда контрабандистов; этот Гурни не видел его, Пола, и знал о нем только то, что он — сын убитого герцога, жертва Харконненов.
Стиль игры музыканта, его недюжинное мастерство воссоздали в памяти Пола образ того, кто играл на бализете сейчас. Это был Чат Прыгун, капитан федайкинов, команды смерти, охраняющей Муаддиба.
«Мы в пустыне, — вспоминал Пол. — Мы в центральном эрге, недалеко от патрулей Харконненов. Мне предстоит идти по пескам, приманить Создателя и взобраться на него, доказав тем самым, что я ловок и смел, как настоящий Свободный».
Он нащупал пистолет и нож, спрятанные за поясом, и почувствовал, как сгустилась вокруг него тишина. Это была особая тишина перед рассветом, когда ночные птицы замолкали, а существа, бодрствующие днем, еще не бросили вызов своему врагу-солнцу.
— Ты должен пробежать по пескам при свете дня, чтобы Шаи-Хулуд увидел тебя и узнал, что в тебе нет страха перед ним, — сказал Стилгар.
Пол сел, чувствуя слабость в не защищенном стилсьютом теле. Как ни осторожны были его движения, Чани все же услышала их. Из мрака тента раздался ее голос:
— Еще не совсем рассвело, любимый.
— Сихайя! — сказал он почти весело.
— Ты называешь меня своей «Весной пустыни», — сказала она. — но сегодня я — нечто другое. Я — сайадина, которая должна наблюдать за правильностью соблюдения церемонии.
Он начал прилаживать стилсьют.
— Ты сказала мне однажды слова из Китаб ал-Ибара, — сказал он. — Ты сказала мне: «Женщина — это поле, иди же к своему полю и возделывай его».
— Я мать твоего первенца, — согласилась она.
В полутьме он видел, что она следит за каждым его движением, за тем, как он отлаживает на себе стилсьют для выхода в открытую пустыню.
— Тебе бы следовало полностью использовать время отдыха, — в ее голосе была любовь.
— Сайадина-наблюдательница не должна ограждать или предостерегать испытуемого, — напомнил он.
Она прижалась к нему и коснулась ладонью его щеки.
— Сегодня я и сайадина, и женщина.
— Тебе бы следовало передать обязанности наблюдения другому, — сказал он.
— Ожидание тягостно — я лучше буду рядом.
Прежде чем закрыть лицо, он поцеловал ее ладонь, потом приладил маску, повернулся и вышел из-под тента…
Прохладный воздух был еще сухой, в нем чувствовался аромат росы. Но был в воздухе и другой запах, запах спайсовых масс, доносящийся с северо-востока, и этот запах сказал Полу о приближении Создателя.
Пол вышел на открытое пространство, остановился и стряхнул с мускулов сонное оцепенение. Над восточным горизонтом слабо засветилась зеленая полоска. Тенты его отряда казались в полутьме маленькими дюнами. Слева от себя он различил движение и понял, что люди из охраны увидели его пробуждение.
Они знали, какой опасности он смотрит сегодня в лицо, — каждый Свободный прошел через нее. Теперь они оставляли ему эти последние минуты одиночества с тем, чтобы он смог себя приготовить.
«Я должен сделать это сегодня», — твердо сказал он себе.
