Весь остаток ночи Рудаков шел пешком до трассы, где ходили машины, но шоферы не решались взять неведомо откуда бредущего человека, и только когда встало красное, все залившее алым солнце, его подобрал самосвал. В самосвале он почти не слышал, что болтал разговорчивый шофер, а смотрел в упор, не щурясь, на уже начинающее теплеть солнце, и мрачно думал, перебирая свои неведомые до сих пор чувства. Он понял, что влюбился, хотя не знал, что такое любовь, и не верил в ее существование.
— Случилось что, папаша? — наконец догадался разговорчивый шофер.
— Случилось, — ответил Рудаков.
Шофер замолк, и всю дорогу сочувственно поглядывал на главного бухгалтера.
Семен Петрович стал ездить в санаторий каждую субботу, а когда Нину весной выписали, они встречались в лесных полосах за селом, где она жила. В село Рудаков не ходил, чтобы не было пересудов: Нина работала лаборанткой на элеваторе, и ее знал каждый.
Летом он придумал более спокойную вещь. В пятницу вечером Нина брала билет на теплоход, он садился на этот же теплоход из ближайшего к Петровску села, и они ехали до глухого хутора Пещеры. Там они вдвоем проводили остаток пятницы, субботу и почти все воскресенье…
Это оказалось очень удобным. До сих пор никто ни в Петровске, ни в Нинином селе не сказал про них ни слова. Дома тетке, с которой она жила, Нина говорила, что ездит в санаторий, где прежде лечилась, показаться врачам.
…Теплоход причалил к маленькой пристани. Сели женщина с тяжелым бидоном, из которого, несмотря на то, что он был закупорен и плотно завязан чистой белой марлей, пахло парным молоком; рыбак с огромной раколовкой, маленький, с короткими ножками, похожий на паука, затканного сетью; мальчишка с велосипедом и удочками.
К буфету никто не подошел. Мартьяновна щелкала на счетах, освещенная с одного бока красным светом керосиновой лампы; другая сторона скрывалась во мраке. Буфетчица была похожа на колдунью, занимающуюся своими колдовскими делами.
— Я тебе «Белочки» купил.
Семен Петрович залез в карман куртки, достал пригоршню конфет, вложил в руку Нины.
— Спасибо.
Она положила конфеты на колени.
— И еще кое-что.
— Что?
Голос ее стал по-детски любопытным.
— Вот.
Рудаков протянул ей помаду.
— Боже мой! Жемчужная!
— Ага.
— Неужели польская?
— Не знаю.
— Польская. Девчонки полопаются от зависти.
— Это не для девчонок, а для тебя.
— Само собой, но немного и для девчонок. Не будь жадным.
— Ладно уж, — великодушно согласился Семен Петрович.
Нина спрятала конфеты в карман, а помаду оставила в руке.
Теплоход отвалил от маленькой пристани — три доски, две сваи, железная труба, — и прожектор снова беспокойно заметался по обеим берегам.
«Зачем он так светит? — подумал Рудаков о капитане. — Нервничает или просто так? А может быть, он служил во флоте, допустим, на пограничном катере и осталась привычка быть всегда настороже?»
Теперь они шли совсем близко к берегу. Тянулся заболоченный луг. Оттуда порывами набегал ветер. То промозглый, тревожный, какой-то безнадежный, пахнущий болотом, туманом, скользкими холодными тварями — это когда проплывали низкую часть луга; и теплый, ласковый, добрый, приносящий запахи земляники, сухого сена, трепет перепелиных крыльев, когда напротив оказывался сухой луг, — это был запах жизни, счастья, острой жалости, что так не может продолжаться вечно.
И когда проплывали мимо этих разных участков луга, Нина то сгорбливалась, то распрямлялась, совсем как тонкий стебелек в зависимости от того, дует ли холодный ветер или светит теплое солнце.
— Дай я тебя укрою, ты замерзла, — сказал Семен Петрович.
— Не надо, я не замерзла.
Но он снял с себя куртку и насильно укутал ее. Куртка была модная, нейлоновая, с шерстяной подкладкой, очень теплая, он купил ее специально для этих поездок.
Навстречу проплыла баржа, хрипло прогудела простуженным басом в знак приветствия. Капитан теплохода в ответ дал три неожиданно звонких молодых гудка, озорно побил по барже лучами. Баржа была с песком; из рубки высунулся человек в форменной фуражке, «начальник баржи», помахал рукой; издали не было видно, но Рудаков догадался, что он улыбается. Капитан еще просигналил три раза. Баржа прошла рядом, обдав их запахом мазута, сырого песка и сохнущей рыбы — наверно, матросы занимались рыбалкой.
Большая волна ударила в борт теплохода, он качнулся один раз, другой, мотор сделал перебой, потом все выправилось. Капитан теплохода повернул прожектор назад и проводил баржу лучом света до тех пор, пока можно было. «Начальник баржи» улыбался и махал рукой.
— В Игнатовке… пиво… свежее… бочечное… — донеслось с баржи. — Ждет…
— В Селезневку колбасу копченую завезли! — крикнул в ответ капитан.
Опять хриплый гудок и три звонких. Вскоре баржа исчезла за поворотом.
— Петя умер, — сказала Нина. Семен Петрович резко повернулся к ней.
— Когда?
— На той неделе… В среду…
— Ты… была?
— Нет.
