Потом я ушел на вторую войну. Больше ему не звонил. Он живет где-то в Измайлове.
Чаще всего за спецгрузом ездили на Курский вокзал – поезда с Кавказа приходили именно туда.
Курский – почти мой дом, малая родина. До Таганки рукой подать.
Я здесь родился. Вырос. Здесь моя школа. Моя юность. Здесь живут все мои одноклассники.
А теперь я ехал по улицам, по которым ходил пацаном, в кузове военного грузовика, и на его полу в цинке лежали убитые люди.
Смотрел на свою прошлую жизнь, пробегавшую в брезентовом окне как кинопленка, и понимал, что возврата не будет уже никогда.
Мы везли убитых людей мимо казино, у которых стояли “мерседесы”.
В голове это не укладывалось.
К Клепе меня больше не вызывали. Видимо, он больше ничего не смог мне припаять, кроме той липовой справки о задержании. Хотя запросы в
Моздок отправлял, я знаю это точно. Но роты больше не существовало, ее штатным расписанием я лично подтирался во время дизухи, командования не было, так что на его запросы ему попросту никто не ответил. Сомневаюсь, что я даже числился в списках полка. Во всяком случае, удостоверения участника боевых действий мне так и не выдали.
Висящие на мне две “мухи”, которые дембеля сдали в Моздоке за пакет героина и пакет жратвы, когда я стоял дежурным по роте, он тоже не раскопал. Да и не мог раскопать. Кому они на фиг были нужны, эти
“мухи”. Я их списал на боевые – криво, правда, но, похоже, прокатило.
Дело было закрыто.
Поэтому когда меня вызвали и сказали, что все, отсиделся, пора и обратно в армию, я обрадовался. Не посадят! Наконец-то.
Дизелятник находился в Московском военном округе, и служить из него по определению также отправляли в МВО, если из уравнения не следовало другого. Поэтому судьба моя была практически решена.
Максимум 400 километров от дома.
Нас собрали около штаба, несколько человек, и велели ждать сопровождающего. Уже наступила осень, шли дожди, было холодно.
Команду – место нашей новой службы – нам не сказали.
В этот день ко мне приехали мама с бабушкой. Видимо, что-то почувствовали.
Родителей довольно часто пропускали в казарму: документы передать, справки, запросы, поговорить с начальством или еще что. Следствие вели в основном они. Если хочешь добыть справку о том, что твой сын не дезертир, – езжай сам в Чечню и добывай ее. Прокуратура этим попросту не занималась. И родители ездили.
Они зашли в кабинет к подполу, и там выяснилось, что меня отправляют обратно в Чечню.
Та бумага, которую в камере подсунул следователь: “Пиши-пиши, тебе же лучше будет” – и которую я подписал – он же обещал помочь! – приняла совсем другой оборот. “Любая точка России” оказалась совсем не Камчаткой и не Забайкальем, как мне, наивному, думалось. Она означала Чечню. Только Чечню. И ничего, кроме Чечни.
Правило несостоявшейся казни здесь не действует.
Напрасно ты, батя, помер. Все равно меня додавят.
Состояние человека постоянно меняется. За жизнь через наше тело проходит несколько личностей, и в разные периоды времени мы совершенно разные.
Чтобы выжить, надо быть хорошим солдатом. Чтобы быть хорошим солдатом, к своей жизни и смерти надо относиться одинаково, – одинаково безразлично. Когда доходишь до точки, когда становится наплевать – более того, ты понимаешь, что, скорее всего, погибнешь, потому что все, что у тебя есть внутри, – это ненависть и желание рвать всех подряд – и ты хочешь именно рвать и рубить, а стало быть, принимаешь смерть как единственный оставшийся из вариантов, вопрос лишь времени, – только тогда ты становишься хорошим солдатом. Но, как это ни парадоксально, готовность к смерти повышает шансы на жизнь. Мне сложно описать эту взаимосвязь. Метафизика.
Отец умер, когда я начал становиться хорошим солдатом. Там, на войне, у меня не было другого выхода, я понял эту единственную возможность и принял ее.
Но теперь все изменилось. За время, проведенное мной под следствием,
Чечня закончилась. Уже был подписан Хасавюрт. Уже почти вывели войска. Война была проиграна.
От моей роты в Моздоке не осталось никого. Минаев, ротный, спился окончательно. Старшина, старший прапорщик Савченко, был переведен в пехоту и отправлен в Грозный. Я должен был ехать с ним. Ширяев,
Якунин и Рыжий сбежали и ограбили мою квартиру. За Тренчиком приехала мама, он ушел в увольнение и больше не вернулся – перевелся во Владикавказ. Антон Ведерников уволился. Снегур прижился в госпитале и возвращаться не собирался даже под угрозой расстрела.
Нигматуллин и второй, я забыл, как его звали, постоянно ошивались на
Большаке. Фикса, Толик и Димас – наши дембеля – заключили контракт.
Зюзик и Осипов уехали в Чечню, и что с ними, я не знал.
Все. Роты больше не было.
Возвращаться некуда.
