— Стойте, Гаэтан, — окликнул его кавалер, — поешьте сначала хотя бы.
— Ничего, на ходу поем. — Ответил Бертье.
А к вечеру ему опять стало хуже, что он едва смог поесть, выйти встретить прибывшего Рене и Джентиле с его арбалетчиками и обозом он уже не смог. Обрадовался, что обоз, наконец, дотащился, и лёг спать.
Забылся дурным, беспокойным сном, вот только до утра он не проспал. Ночью проснулся от того, что брат Ипполит и сержант Жанзуан переговаривались прямо у входа. Монах не хотел будить кавалера, но сержант настаивал.
— Сержант, — хрипло со сна спросил он, — что там?
— Господин, кажись, они тронулись, — ответил сержант через плечо монаха, который уже понял, что сна больше не будет, и разжигал лампу.
Волков сразу сел на своей постели, словно забыл про жар и озноб. Не до хвори ему, раз начинается дело:
— Откуда знаешь?
— Человек мой пришёл, тот, что у реки сидел у Мелликона, говорит, что баржа одна отошла.
— Одна баржа?
— Одну он видел.
— Сюда его зови. — Сказал кавалер вставая.
Солдат был тут же за пологом. Вошёл, поклонился.
— Ну, говори, — произнёс кавалер, которому монах помогал обуть сапоги.
— Я уже спать надумал, — начал солдат, — а тут шум.
— Шум?
— Ага, шум, топают по пирсам. Спать, вроде, должны, а топают, ветерок-то притих, тихо было, весь их топот слышно. Я подошёл поближе, сморю там суета вовсю, лошади ржут неподалёку. В общем, людно, хотя ночь уже была.
— Дальше. — Требовал кавалер.
— Посидел малость, смотрю, кричат, мол, отваливай. Куда, думаю, отваливают. Плыть решили? И точно, в темноте думали проплыть, но как раз тут чуток светлее стало. Посветлело, я и увидал её, пошла баржа.
Волков уже был одет и обут, на вид бодр, но его немного трясло, непонятно отчего, от волнения или от болезни, никак не мог меч привязать от дрожи в руках. От этого раздражался:
— Монах, зелье приготовь. Эй, солдат, а поплыла баржа сама или потянули её? Надобно знать, куда она поплыла.
— Не скажу, господин, темно было, поначалу я смотрел, как она от берега отваливала, а потом я ушёл, к вам поспешил.
— Давно это было?
— Я в часах, господин, не разбираюсь. — Сказал солдат. — Но начали они почти сразу после заката, и я, не останавливаясь, шёл до вас.
— Два часа. — Прикинул кавалер. — Сержант, буди мой выезд и беги в лагерь, буди офицеров.
Монах был в дурном расположении духа, ещё вечером ему казалось, что господин уснул в поту. Это был хороший знак, знак, что господин пошёл на поправку и что к утру будет в здоровье его улучшение, а тут вот как всё обернулось. Он налил в чашку бодрящего зелья и вздохнул, протягивая его кавалеру.
Тот выпил всё разом. Даже по виду его брат Ипполит понял, что уговаривать его беречь себя, смысла нет никакого.
Всё зашевелилось вокруг, несмотря на темноту. На заставе солдаты просыпались, и выезд его просыпался. Почти тут же из лагеря, что был в трёхстах шагах от берега, за холмами, пришли Рене и Джентиле, за ними приковылял Роха.
— Кажется, поехали они, одна из барж отошла два часа назад от пирсов.
— А где думают высадиться? — Спросил Рене.
— Знать бы, — мечтательно ответил ему кавалер. — Поеду по берегу посмотрю. Вы же будьте готовы, если найду, сразу пришлю за вами.
— Брюнхвальда и фон Финка ждать не будем? — Спросил Роха.
— Да как же их ждать, если горцы уже начали высадку? — Ответил Волков. — Будем ждать, так они все тут вылезут, попробуй потом сбросить их в реку. Нет. Ударим сразу, ударим тем, что есть. Готовьтесь, господа. Чтобы к рассвету были готовы.
На этом совет и закончился. Максимилиан и Увалень на удивление быстро облачили его в доспех, только шлем надевать не стал. Он за делом этим съел хлеба с кровяной колбасой и луком, что монах ему принёс, но не всё, только то, что смог. А вот молока с мёдом выпил столько, сколько положено пить перед трудным днём.
Все люди его выезда уже были в сёдлах, он и сам сел. Усевшись в седло, он сказал:
— Я первый не поеду, господа, коли враг высадился, так поставил уже секреты. Мне сейчас в засаду попадать нельзя, перед сражением погибать и раны получать — недосуг. Даже если ранен буду я, сражение уже проиграно. Господа Гренер и Фейлинг старший, поедете впереди вы, прошу вас смотреть во все глаза, особенно пока не рассветёт. Едем на восток, вдоль берега, ищите баржи и лодки у нашей земли.
Молодые люди волновались. Враг рядом. Но не так рядом, как им думалось. Думали они, война — это лихие рубки и пиры.
Нет, совсем не так выглядит война, война — это большая суета. Пока до рубки дойдёт, так ноги стешешь свои, ну, или коню ноги собьёшь. Война начинается в суете, в беготне, в поисках, в волнениях. И состоит она сплошь из отставших обозов, из нерадивых офицеров, из вечно недовольных солдат. А ещё состоит она из плохих дорог и хитрых врагов, норовящих ударить неожиданно. Вот это и есть война. Большая, большая суета. И суета эта будет длиться и длиться, не закончится до самого того момента, когда противники встанут друг перед другом, лицом к лицу.
Но до этого врага нужно найти.
