Но сколько так глаза не три, а письмо не исчезнет, и гонец не растает. Взял он, наконец, бумагу, посмотрел на ленту, на печать. Развернул ее нехотя:
Сын мой, писали вы мне, что недужите и так ваш недуг тяжек, что ехать ко мне не можете от того, что немощны. А мне говорят, что недуг ваш не тяжек и немощь ваша сошла совсем. И так не тяжек недуг ваш, что соседи от вас плачут слезами горькими и пишут мне жалобы, послов-жалобщиков шлют с просьбой, что бы унял я вас.
Многое о вас говорят дурного, много злого. Хочу сам от вас самого слышать, как дела у вас в Эшбахте идут. Как с соседями вы живете? Как мир храните?
Поэтому прошу вас слезно быть ко мне, немедля, иначе я к вам буду.
Перстень герцога приложен — считай приказ. Как думал Волков, так и было: уже не просто письмо, уже повеление сеньора. И не просто повеление, уже и угроза в нем. Попробуй дерзкий, только ослушаться, так сам приду. Конечно, сам он не придет, но уже людишек своих точно пошлет, гадать о том не надо.
А гонец стоит над душой, ждет. Нужно ответ герцогу сочинять. А сочинять нечего, только все то же писать, что уже первый раз писал. Ну не ехать же к курфюрсту, в самом-то деле.
Взял бумагу, перо, монах, как увидал гонца, так принес все без напоминания. Стал писать:
Государь мой, хотел вам сам писать, да все еще хвор был. Живу здесь как на войне, и двух недель не прошло, как воры из-за реки, те, что из кантона Брегген, вышли на берег мой все в железе и доспехе, были они во множестве. Думали грабить, как раньше грабили. Пришлось идти на них со всеми людишками моими и гнать их обратно за реку, чтобы не дать грабежу случиться. Так еле отбился от них, так как воров было премного. Сам же был ими побит, ранен в шею и снова хвор стал, в чем клянусь вам Богом. Лекарь мой, честный монах Деррингфоского монастыря брат Ипполит, вам подтвердит и тоже поклянется, что говорил он мне на коня не садиться много дней, так горячка от раны может быть. И буду я к вам, как только смогу по делам и здоровью. Уповаю на Бога и на вас, как на заступника.
Он поднял глаза на гонца:
— Ты ли мне в прошлый раз письмо доставлял от герцога?
— Я, господин, — отвечал гонец.
Волков достал талер и показал ее гонцу:
— Значит, знаешь, что с этим делать?
— Прогулять его в Малене, гулять два дня, — улыбался посланник.
— Молодец, — Волков кинул ему монету. — Вези письмо не спеша.
Хотя вряд ли такая задержка могла его спасти, но он готов был цепляться за любую возможность отсрочить следующее от герцога письмо, а тем более людей от него.
Гонец ушел, а кавалер остался в думах нелегких сидеть, брат Ипполит стал его рану смотреть, а он даже не морщился, когда лекарь рану давил и мял. Не до раны ему сейчас было. Он бы на две таких согласился, лишь бы герцог про него забыл хотя бы на год.
Он совсем позабыл про него за всеми этими делами и заботами, не появись мальчик, так неизвестно когда бы вспомнил. А Бруно Дейснер приехал и был, кажется, горд собой. Михель Цеберинг вперед не лез, стоял чуть поодаль, хоть и был старшим в деле. Дал мальчику похвалиться перед дядей. Бруно подошел к столу и выложил перед кавалером два талера, чуть подождав, чтобы тот все понял, стал выкладывать перед ним еще монеты. Выложил шестьдесят семь крейцеров. И замер, ожидая похвалы.
— Ну, что это, объясни, — произнес кавалера, глядя на серебро.
— Вы дали мне два талера, господин…
— Не называй меня господин, — прервал его Волков, — ты сын моей сестры, ты моя семья, зови меня дядей или кавалером.
