Для любовников и воров полностью

Жизнь любит самые причудливые переплетения событий. Вся эта история не произошла бы, если бы не упаковка свечей и не буря, которая собиралась несколько часов и предупреждала о своем приближении таким оглушительным гулом, будто она с грохотом катится по небу. У меня был старый громоздкий велосипед «Орбеа», покрашенный в черный цвет: по-видимому, он еще блестел в те времена, когда служил своему первому хозяину, однако со временем краска облупилась, став похожей на тусклый и рыхлый уголь. Велосипед был очень тяжелый, и от него исходил довольно странный запах, так как я привык смазывать цепь свиным жиром, который воровал с кухни, где работал вместе с отцом. Вынужденный неутомимо крутить педали, я был постоянным объектом насмешек друзей. Почти все они уже ездили на мопедах. Обгоняя меня на шоссе, иногда – с напуганной, но счастливой девушкой на заднем сиденье – они делали вид, будто крутят педали, и смеялись. Их движение по шоссе, сопровождаемое оглушительным треском двигателя, напоминало замедленные гонки.

Я завидовал своим друзьям. Но не из-за мопедов, а из-за девушек. Я не мог понять, как им удавалось обращаться с девушками с такой непринужденностью, с видом посвященных в их интимные секреты. Со злостью и отчаянием я думал, что они таким образом хвастались теми легкими отношениями, которые в моем воображении вырастали до размеров огромной страсти. А я был не в состоянии даже представить такие отношения с женщинами. Я не мог отделаться от мысли, что, даже если бы мне нечего было скрывать, им хватило бы одного взгляда на мое лицо, чтобы все узнать обо мне. По сути дела, девушкам моих друзей, вероятно, я и в самом деле казался человеком, которому нечего было скрывать, не имевшим ни секретов, ни даже желаний, выходящих за рамки самых тривиальных. Той весной мне оставался год до получения водительских прав, которые обеспечили бы мне доступ к отцовскому грузовичку. К этому сводились все мои суетные устремления, так как вопреки своему желанию я приобрел заслуженную славу нелюдима и не знал, как от нее избавиться.

Вместо испуганной, но счастливой девушки я поместил на заднем сиденье большой деревянный ящик, потому что мой велосипед служил прежде всего для работы. На нем я развозил продукты из принадлежавшего моей матери магазинчика рядом с площадью. Кроме того, я работал помощником повара, так как мой отец, видя, что я, обуреваемый сомнениями, был не в состоянии самостоятельно выбрать профессию, решил посвятить меня в тайны кулинарного искусства. Я делал успехи на этом поприще, да и отец был хорошим учителем, но все же гораздо больше мне нравилось доставлять заказы. На улице я чувствовал себя свободным. К тому же мне было интересно заглядывать в дома своих клиентов и наблюдать украдкой за их жизнью.

Больше всего меня интересовал дом Франсиско Масдеу. Это был довольно пожилой человек, сделавший некоторое состояние на издании книг. Его дом находился за чертой города, в горах. Туда вела длинная неасфальтированная дорога, которую дожди делали труднопроходимой. Однако издателю нравилось жить именно там. Дом представлял собой большой отреставрированный особняк, находившийся на территории, где заканчивалась линия электропередачи. Из-за своей ветхости и криво вбитых столбов, державших его, провод больше походил на длинную и тонкую веревку для сушки белья. Франсиско Масдеу, которого все мы по его просьбе называли просто Пако, жил один: работу по дому выполняла приходившая из города служанка, а за садом и питомником с экзотическими птицами ухаживал работник-марокканец. Бывший издатель иногда спускался в город – как правило, просто прогуляться, а не по хозяйственным делам, – так как обычно он все необходимое заказывал по телефону. Пако шел неторопливо, опираясь на палку, в надетом на голову пыльном берете. Он покупал сыр и шампанское, а также брал напрокат несколько видеокассет. После этого издатель заходил в казино, чтобы выпить кофе и немного поболтать.

– Я – выдумка Жозепа Пла, – говорил он тем, кто соглашался его послушать. – Фантазия великого выдумщика, которая тоже чего-нибудь да стоит.

Я очень нравился Пако. Он говорил, что самое лучшее в моем характере – постоянные сомнения. Когда я проезжал мимо него на велосипеде, он останавливал меня, чтобы поговорить, и советовал читать свободных от догматизма авторов, таких как Чехов или Мопассан, и избегать Флобера (которого он называл великим ниспровергателем) – до тех пор, пока я не осознаю, что подлинная мудрость – в сомнении. «Никогда не доходи до того, чтобы назвать свою героиню шлюхой, потому что она тебя переживет». Потом я вновь ставил ногу на педаль, собираясь продолжать работу, и Пако спрашивал меня:

– Куда ты едешь?

– Честно говоря, не знаю, – врал я, а он надрывался от смеха.