Или поймет? Всегда же понимала. По взгляду, по тому, как крепко были сжаты губы или насуплены брови, все понимала его прежняя жена. Болен ли, здоров, весел или печален. Ему и говорить ничего не нужно было. Подойдет, бывало, ладонь на затылок положит, в щеку поцелует и скажет что-нибудь такое… такое простое и милое, что сердце защемит, и все исчезнет куда-то сразу.
Отчего не понимал этого прежде, старый дурак? Отчего не ценил?
Оценил, когда с полным равнодушием столкнулся.
Ленке же до лампочки было, как и где у него кепка, как в том анекдоте, ей-богу! Она ему и в лицо-то никогда так, как Танька, не смотрела. Чего уж говорить о том, чтобы прочесть что-то по глазам. Словесно приходилось разжевывать неоднократно, какие, к чертям собачьим, глаза!..
Он, что же, опять рассопливился? Опять в слезы?
Не заплачешь тут, когда обложило все со всех сторон: шантаж, одиночество, неизвестность, нездоровье. Если вот еще сейчас и Татьяна от него отвернется и не пожелает говорить, тогда все… Тогда дело труба.
Писарев вдруг замер, набрав последнюю цифру своего прежнего телефонного номера. Замер и загадал тут же: если Татьяна откликнется, потянется к нему, поймет, значит, все у него будет хорошо. А если нет, тогда…
— Алло. Слушаю вас, — Татьяна тихонько вздохнула, повторив через паузу. — Алло!
Голос жены зазвучал так обыденно, так знакомо, будто и не было никакого расставания. Будто это он ей с работы звонит и просит приготовить что— нибудь к ужину. Наваждение просто какое-то.
— Тань, это я, — тихо произнес Григорий Иванович и чуть не охнул от резкой боли, прострелившей левую лопатку. Сдержался, чтобы ее не пугать. — Здравствуй, родная.
— Гарик! Гарик, что случилось?! Господи, что-то же случилось?!
Она же умница была, его бывшая жена! Еще какая умница! Все сразу распознала и прочувствовала.
— Случилось, Тань! — просипел он сдавленно и придавил пальцами глаза, из которых сочились глупые слезы.
— Что?! Ну, говори, не томи! Ты что, болен, Гарик?! У тебя неприятности?! Ну, я не знаю просто, что и думать?! — она выпалила все это на одном дыхании, еле успевая выговаривать окончания, это манера у нее такая была, когда волновалась. — Что случилось, что?!
— Домой хочу, Тань! Домой!!! К тебе хочу, Тань!!! Не могу больше! — и не удержавшись, Писарев громко всхлипнул прямо в трубку.
Боль под левой лопаткой кралась между ребрами, к позвоночнику, стягивала мозг. Если сейчас Татьяна скажет ему что-то такое… Что-то такое глупое и несущественное… Или спросит, не пьян ли он, то он точно умрет.
— Тань! Простишь ли ты меня когда-нибудь?! Я ведь люблю, и любил только тебя, и жить без тебя не могу!!! — он плакал теперь громко, не стесняясь, плакал и повторял без конца. — Даже и не думал, что так будет! Жизнь просто кончилась, когда я ушел… Не могу без тебя, родная!!!
— Дурак старый! — в ответ ему тоже громко всхлипнула Татьяна. — Чего же ждешь? Пока сердце разорвется от горя? Не можешь, возвращайся!
— Правда?! Правда, Тань?! Ты меня… Ты меня прощаешь?! Мне можно вернуться, Тань?!
Господи! Он ведь когда-то уже просил у нее так прощения. Когда-то, когда они были еще очень молоды и только-только собирались пожениться.
Он тогда с друзьями…
Подло, конечно, поступил. Слов нет и оправданий, подло! Удрал от нее на дачу с ровесниками, а попутно они еще и девчонок с портвейном прихватили. И кутили там с ними два дня. Кутили и предавались блуду. Это Танька потом так охарактеризовала его действия, не поверив его оправданиям. Когда стоял перед ней, весь помятый, в чужой помаде на рубашке и с чужим запахом духов.
Не поверила, но простила, потому что пообещал ей, что никогда не предаст ее больше. Никогда! А ведь предал…
— Я предал тебя снова, Тань. Снова предал! — ноги вдруг отказались его держать, и Писарев медленно осел по стенке на пол.
— Помнишь еще, не забыл? — плакала в трубку Татьяна, громко плакала, по-бабьи.
— Помню, Тань! Я все помню. Только… Бес в ребро, что ли?! Ты приезжай ко мне, Тань, а! Прямо сейчас приезжай. Худо мне что-то.
Григорий Иванович зажмурил от отчаяния глаза. Так вдруг захотелось ее увидеть прямо сейчас, прямо сию минуту. Увидеть и прижаться к ее родному теплому телу.
— Гришка!!! Слышишь меня, дурак старый! — вдруг закричала она истошно. — Ты не вздумай там умирать, слышишь??? Не смей, я приказываю!!!
— Приедешь? — по губам его скользнула еле заметная улыбка.
Все, теперь у него все будет в порядке. Татьяна его простила. И она любит его по-прежнему. И даже, может быть, приедет к нему сейчас. Хоть бы уж и приехала…
— Уже одеваюсь. — буркнула она недовольно. — Снова ты обвел меня вокруг пальца, дурак старый! Я сейчас приеду, знаешь зачем?
— Зачем?
Его не испугало ее недовольство. Сердце вдруг, перестав надсадно ныть и вытягивать из него все силы, пело, кувыркалось и подплясывало: приедет, приедет, она сейчас приедет.
— Затем, чтобы вещи твои собрать и домой забрать. Вот зачем! — огрызнулась его старая, верная и непокорная жена. — Не хочу я там в твоем мавзолее оставаться! Там от твоей жирафы еще след витает. Так что давай, складывай свои пожитки. Все пока, Гарик, жди.
