Такая дылда, студент Московского государственного, член факультетского
бюро и редактор стенгазеты, кричит, как ребеночек, «догоню догоню». Не
стыдно? А может, у вас еще что-то на уме? Так вы это бросьте.
Достаточно того, что уток воруете. Не хватало еще девиц воровать. Да и
куда вы ее украдете? На два метра между столом и маминой кроватью? Да и
не девица она вовсе —ребенок лет десяти, наверное. Не помню, какой
брачный возраст установлен в Казахстане, но уверен, что не меньше
шестнадцати. Ах, вы возмущены! Вы об этом, конечно, и не думали! Так
зачем шлепаете?»
Наверное, Кинджи недовольна моей скоростью, но стоять и дожидаться
она не может, поэтому она описывает вокруг меня круги и визжит, чтобы я
шел быстрее, а я, конечно, все кричу свое веселенькое «догоню догоню» и
никак не могу понять, куда она меня тащит.
Далеко в степи, так далеко, что нашей деревушки отсюда и не видать,
составлены в полукруг штук двадцать сеялок. Они стоят точненько одна к
одной хвостами наружу и ступеньками вовнутрь, отделенные от степи
вспаханной полосой, и кажутся какими-то загадочными— из-за своей
неподвижности, нездешности, что ли
желтой степи любая железка — дверная ручка или корабль марсиан — будет
выглядеть одинаково нереально.
Я сажусь на ступеньку в центре дуги —это как в театре, только занавеса
не хватает, а Кинджи куда-то прячется. Надо бы кончать эту игру. Ребята
уже, наверное, вкалывают, а я тут сижу.
Кинджи появляется слева. Я не сразу узнал ее, хотя ничего вроде не
изменилось — то же платьице, те же острые коленки и растрепанные
волосы, но в том-то и дело, что теперь я не вижу ничего этого. Ко мне при-
ближается человек средних лет, несомненно, в сапогах—нога крепко и
тяжело вдавливается в землю, большие руки спрятаны за спину, так что
плечи повисли, толстая шея торчит столбом. Да это наш управляющий! Он
останавливается прямо передо мной, в упор смотрит и сдвигает кепчонку с
затылка на лоб.
Я холодею от восторга, боюсь, что заору сейчас и спугну это чудо, по
управляющий поворачивается и не спеша уходит направо, и я вижу, как
поблескивают мозоли на громадной клешне.
И почти тотчас из левой кулисы показывается Эмка. Ее-то я узнаю сразу.
Она движется как во сне, как загипнотизированная. Руки ее распахнуты для
равновесия, и она не идет, а плывет, только ноги ее, белые, толстые,
выглядывающие из-под короткого красного платья, чуть вздрагивают от
каждого шага.
Эмка уходит, и справа появляется худой парень. Ходок из парня
неважный. Наверное, на что-нибудь напоролся, и сейчас он шагает, высоко
задирая ноги, как будто перешагивает через что-то. Очки у парня все время
сползают, и их приходится подхватывать. Так ведь это я!
Вопль вырывается из меня, а Кинджи как будто просыпается и,
вскрикнув, несется в степь. Она летит стрелой, и платьице ее через минуту
уже мелькает совсем далеко, а еще через минуту я вижу только ее рас-
трепанные волосы и мотающиеся над головой руки.
...Еще только девять часов, а мы уже пьяненькие сидим такие, веселые.
Не поймешь даже от чего — совсем вроде немного выпили, а пьяненькие.
Может, отвыкли. Ехали мы целую неделю, да и здесь уже сколько
вкалываем. Словом, так заработались, что пьянку совсем забросили. А
выпили, честное слово, немного.
Яков Порфирьевич нам, конечно, удружил и достал. А платить чем? Мы
люди бедные. То, что из дома взяли, на сигареты и пряники извели, а
поступления — ноль целых, ноль десятых. Но тут Рощупкин проявил
благородство. Да, проявил. Продал управляющему электробритву. Я
управляющему фотоаппарат хотел всучить, но он отказался. Ну и не буду
его за это снимать. Вот Эмку буду, а его нет. А электричества в деревне еще
- нет. Пусть бреется.
Сидим мы так: составили четыре кровати, а в середине на ящике
бутылки и кружки. Закуски почти никакой. Может, потому и опьянели так
быстро. Яков Порфирьевич все порывался чего-нибудь принести, но мы его
не отпустили — нечего растаскивать народное добро. Денег ведь у нас нет?
Нет. А фотоаппарат вам не нужен. Он вас с Васькой и так сфотографирует.
Вот и сидите. Мы вас очень уважаем без всякой закуски.
Около ящика стоит приемник. Пока без применения. Мы уже спели «Нам
электричество сделать все сумеет», «Жил один студент на факультете».
Особенно громко получилось «Мы в московском кабаке сидели». Слова мы
немного изменили. Вышло так: «Без вин, без курева, со Славкой Пырьевым
— куда везешь, начальник? Отпусти!» Славка тут не очень рифмуется, но он
у нас начальник, так что надо упомянуть. А приемник пока но включаем.
Яков Порфирьевич очень нашу самодеятельность хвалит, хотя поем мы,
конечно, плоха Это у него стиль такой. Вот мы, например, все ругаем — за
