— Александр Александрович, — сказал он, —обстановка складывается
напряженная. Аэропорт вот- вот закроется — идет сильный циклон. Они даже не
знают, успеют ли посадить московский борт, а обратно он уже не полетит. Может
быть, вы пока вернетесь? Я договорился, последний вертолет вас возьмет.
— А на сколько циклон?
— Кто его знает! Может, к ночи утихнет, а может, неделю дуть будет.
— Но может так случиться, что московский рейс все-таки придет и я на него
опоздаю?
— Все может быть. Это ведь авиация.
— И еще северные условия.
— Я вижу, вы не унываете, — засмеялся Туркий,
— Уже нет, Но что же, правда, делать?
— Решайте. Номер в гостинице вам заказан. А там небось и присесть
негде.
— Да, спасибо за заботу, — вспомнил Евдокимов,— спасибо. Хотя и не
стоило себя утруждать.
— Чепуха, — торопил Туркин, — так решайте: остаетесь или вернетесь?
«Вот Спина удивится, если я вдруг исчезну, —подумал Евдокимов. — Ну,
скажет, какой барин — начальник, наверное, а мы тут выстаивай. А сначала и
не показался вовсе».
— Да нет, — сказал Евдокимов без всякой грусти и сомнений. —
Сегодня ведь уже двадцать четвертое, каждый день дорог. Я останусь, а то
вдруг рейс пропущу. Придется здесь Новый год встречать.
— Вы оптимист, — опять засмеялся Туркин.
— К тому же не знающий северных условий,-— поддержал его
Евдокимов. — Спасибо, что позвонили, Я остаюсь.
— В случае чего звоните, мои телефоны вы знаете. Звоните в любое
время.
— Спасибо. А вы там погодой займитесь. Что она у вас безобразничает?
— Непременно.
Ничто не связывало их больше. Поэтому можно разговаривать просто и
даже смеяться. Отказавшись вернуться в город, Евдокимов чувствовал себя
чуточку героем, и ему хотелось смеяться погромче, чтобы все поняли, что он
ничего не боится.
11
Вера Яковлевна была женщиной невыносимой. Такой же свекровью. И
такой же матерью. Невыносимость ее объяснялась тем, что она была
безгранично добра и самоотверженна, старалась чуть ли не одна везти
домашний воз, всех кормить, холить. И была в этом своем стремлении
чрезвычайно навязчива, отбиться от ее приставаний не было никакой
возможности.
Впрочем, невестке, исповедующей в критические минуты принцип «не ты
меня родила!», еще как-то удавалось защититься, но Евдокимов пощады от
своей матери не видал и не раз утром, стоя в набитом тамбуре электрички, с
подвыванием мчащейся к Киевскому вокзалу, думал, что притиснутые к нему
люди слышат, чувствуют, как колотит его нервная дрожь после разговора с
любимой мамочкой — может, и правда слышали.
Спор мог возникнуть из ничего, из ерунды (только так он и возникал) —в
каком белье, простите, Евдокимов сейчас пойдет? Теплом или нет.
— Мне же, черт побери, пятый десяток! — вопил выведенный из себя сын.
— Для меня ты все равно еще маленький, — парировала Вера Яковлевна, —
ну одень, пожалуйста. Успокой меня.
Вот такие казни египетские приходилось терпеть в любое время и по любому
поводу. А что делать? Разъехаться? Но это кара похлеще — оттолкнуть от себя,
может быть, самого близкого человека, ближайшего, только потому, что он
слишком привязан к тебе. К тому же и практическая сторона имеется, как ни про-
тивно об этом говорить, —Яшка почти целиком на руках у Веры Яковлевны. Сам
Евдокимов в эту игру вступает только в субботу и воскресенье, если, конечно, не в
командировке, у жены нагрузка приличная (да еще почасовая работа в другом
институте), и дорога съедает в день три часа, как минимум. И надо ведь еще и
покупки сделать, в очередях постоять. А у Веры Яковлевны к тому же бзик — ее,
скажем, колбаса, продающаяся в их районе, не устраивает, подавай только из
Елисеевского или, на худой конец, с Калининского проспекта. Но если даже
отмахнуться от этого заскока, все равно кое-что в центре покупать нужно — в их
районе ассортимент не слишком богатый, иногда даже яиц не найдешь. И
получается — там постоишь, здесь — еще часа два ежедневно.
Без Веры Яковлевны они погибли бы, раз ребенок в детский сад не ходит. А
отдавать его или не отдавать— дебатируется уже года три, так, вероятно, до
школы этот вопрос и не решится.
А тут еще чуткость Веры Яковлевны — поняла она, что случилось у них что-
то, переживает, но спросить не решается — вернее, боится вмешиваться. Целую
ночь проворочается, утром еле встанет, и, пока любимейшего кофе громадную
бадью не выпьет, все кажется, что сейчас упадет. Но вот кофе выпито, Вера Яков-
левна собирает со стола грязную посуду к себе поближе, чтобы нести ее на кухню
(Яшка уже что-то проглотил, включил проигрыватель и наплясывает «Утренний
туман, голубой обман, та-та-та та-та-та, счастья талисман»), и засучивает рукава
— «У кого какие на сегодня жизненные планы?» День начинается — обык-
новенный, нормальный день, но в глазах у Веры Яковлевны все еще тревога.
Эта командировка кстати пришлась.
12
Снова радио:
—
